Пионерки Киберфеминизма объявляют войну техно-ковбоям

Оригинал публикации: Die Pionierinnen des Cyberfeminismus sagen den Tech-Cowboys den Kampf an
Интервью: Sonja Peteranderl
Иллюстрация: VNS Matrix
Перевод: Герда Штаубе

Австралийская арт-группа VNS Matrix, одна из основателей Киберфеминизма, пыталась хакнуть технологию и общество при помощи инсталляций, перфомансов и CD-ROM игр начиная с 90-х годов. На Берлинской конференции «CYBORG-Konferenz» основательницы коллектива Франческа да Римини и Вирджиния Барратт дискутировали о будущем человека и машины. WIRED Germany поговорил с ними об активизме без браузера и социальных сетей, флейм-войнах и наследии VNS Matrix.

WIRED: Вы принадлежите к пионеркам цифровой культуры. С помощью VNS Matrix вы захотели бросить вызов «техно-ковбоям», как вы однажды это описали. Что это было за время, в котором возник ваш проект?

Франческа да Римини: Это был 1991, когда мы, четыре художницы — Вирджиния и я, Джулианна Пирс и Джози Старрс — основали VNS Matrix. Тогда домашние компьютеры уже распространялись, но доступ к компьютерам посерьезней и помощнее был ограничен и очень дорог. Вокруг технологии было много шума, и вся тех-сцена отдавала очень маскулинной перспективой. Поэтому в нашем проекте речь шла о похищении машин и открытии их для других — гетерогенных групп и социальных слоев, прежде всего женщин.

Вирджиния Барратт: Стражи или «Господа технологий» выходят из военно-индустриального комплекса. Доступ к машинам имелся лишь на промышленных производствах. Франческа, например, проводила воркшопы на фабрике по обработке пластика. Там она могла пользоваться hi-end 3D-принтером поздними вечерами в конце рабочего дня. Доступ к компьютерам в образовательных и научных учреждениях имелся, но не для студентов, а лишь для сотрудников факультета. И к компьютерным классам надо было прокрадываться.

WIRED: У вас был постоянный доступ в интернет или только время от времени?

Да Римини: Общественные проекты и альтернативные медиа-организации начали тогда предоставлять услуги доступа к интернету. Поэтому у многих из нас был бесплатный доступ. К сожалению, их больше не существует, сегодня в Австралии есть только три больших провайдера. Тогда было интересное время с high-end технологиями и с любопытным низовым активизмом по отношению к тогда еще очень новым технологиям.

Барратт: Так что у людей дома был интернет, как и сегодня. Многие тогда образовали маленькие BBS (электронные доски объявлений), на которых обсуждалось все возможное. Но это была еще эра до первого браузера — мы работали в среде, основанной на тексте.

WIRED: Ваша самая известная работа — «Манифест Киберфеминистки для 21-го века».

Да Римини: Наш манифест был одним из первых проектов VNS Matrix — мы разослали его факсом тем людям, у которых не было интернета, но с которыми мы хотели связаться. Мы также развесили его по всему городу. Тогда мы вдруг заметили, что допустили ошибку в правописании, и нам пришлось все еще раз переклеивать. Позже, для одной акции в Сиднее, мы прикрепили его на огромный билборд, до этого мы не могли представить, что это возможно сделать в таком размере. При всем, что мы делали, мы никогда не знали, на что способны машины и технологии. Но это было также частью нашей работы: игривость, эксперименты, риск и провалы всегда в приоритете. Вот что мы хотели внушить женщинам: не бойся машин, просто попробуй это, изобрести вещи, быстро и грязно. Это такой процесс.

Барратт: Один из важнейших аспектов — ценить ошибки. Только пройдя сквозь массу ошибок в своей жизни ты чему-то учишься. Поэтому мы хотим всех призвать к тому, чтобы проваливаться.

WIRED: Как вы взламывали технологию? Пытались ли вы разработать собственные гаджеты, собственноручно запрограммированные?

Да Римини: Поначалу у нас не было навыков для создания железа или написания софта, но спустя какое-то время мы уже вполне могли программировать. Наша работа была чем-то вроде копирки. Речь также шла о представлении, воображении. Например, мы разработали одну игру с женщиной-супергероиней — «Bad Code». Это был интерактивный CD-ROM, мастер-диск стоил 750 австралийских долларов — это был совершенно другой мир, чем сейчас.

Барратт: Многое возникало тогда спонтанно, из идеи, процесса. Мы сидели в автобусе, говорили о плакате для вымышленной игры с главным героем-женщиной, и вот тогда, по сути, мы ее и создали, как результат дискуссий и большого количества алкоголя.

WIRED: Вопрос, который до сих пор рождает много споров: как должна выглядеть супергероиня, чтобы не воспроизводить никаких стереотипов?

Да Римини: В конце концов, внешний вид нашей героини мог меняться от интеллектуального тумана, до компьютерного или биологического вируса, потому как мы не могли прийти к согласию о женском теле персонажа. Но это делало ее только интереснее.

Барратт: Изображения, которые мы тогда создали, были довольно топорными, очень мультяшными. Мы нашли 3D-образ, который пытался насмешливо подражать реальности.

WIRED: Как вы разобрались в кодинге и компьютерах?

Барратт: Наши первые эксперименты в кодинге были в MOO. Это текстовая система, и к ней были текстовые туториалы.

Да Римини: У нас всегда была склонность к техническим ограничениям — чем в меньшем разрешении что-то, тем больше требуется воображения. Это как некое предложение, из которого каждый может сделать что-то свое.

WIRED: Сегодня все больше женщин, занимающихся программированием, работают в технических областях, разделяют сетевую культуру, но они по-прежнему в меньшинстве, их не замечают, они борются с предубеждениями. Каким вы видите развитие?

Да Римини: На сегодняшний день сексизма в software индустрии, в IT, и в среде высокотехнологичных исследований предостаточно. Поэтому для программисток есть огромная польза, если они собираются вместе и обмениваются навыками. Это фантастика, что часто возникают небольшие инициативы, находящие поддержку друг у друга. Самостоятельное обучение тоже работает, но все же лучше кооперироваться.

Барратт: Сегодня даже вне индустрий и институтов можно самостоятельно приобрести нужные навыки, благодаря доступу к технологиям. Здесь важна солидарность, так как кибербуллинг все еще существует в сфере игр и в других областях. И сегодня это гораздо экстремальнее, чем тогда, когда против этого боролись мы.

Да Римини: Сегодня экстремальнее, поскольку люди могут умножать и распространять свою ненависть, как множество щупалец, через социальные медиа.

WIRED: Каковы были реакции на вашу работу, которая была, все же, очень провокационна? Вас атаковали?

Да Римини: Тогда тоже существовал сексизм, правда, не в такой злой форме, как сегодня. Конечно, была критика, но никто не осмеливался сказать нам что-то прямо в лицо. Нашими главными методами были ирония, пародия и юмор. Не уверена, сработала ли бы сегодня эта методика так же.

Барратт: Флейм-войны и тролли были уже тогда. Но тогда это не давило так коллективно на женщин, которые хотели найти свое место в игровом сообществе, так, как это происходит сегодня в некоторых консервативно настроенных социальных сетях.

WIRED: Но сегодня многие феминистские инициативы имеют свое начало также в соцсетях, например #выкрик (#aufschrei).

Да Римини: Необходимо оставаться оптимистом. Инструменты — всегда только орудие, как для господства, так и для освобождения, в зависимости от человеческих желаний. Мне кажется чрезвычайно увлекательным, к примеру, как Anonymous все больше политизируются из-за арабской весны и других событий. Интересно наблюдать за этими новыми общественными формациями и массами людей, с которыми теперь можно связаться online для поддержки отдельных лиц, групп или целей. Информационные потоки связываются эффективным образом, но, несмотря на это, люди все-таки снова собираются вместе. Настоящая близость — вот что важно для противостояния, не важно, с технологией или без.

Барратт: Я принимала участие в протесте против технологии гидравлических разрывов пластов — и были задействованы все возможные средства связи, вплоть до дронов. Сегодня на протестах больше нет контролирующего центра, нет штаб-квартиры.

WIRED: А с Даркнетом вы экспериментировали?

Барратт: Я играла с Тором, это новое пространство для меня. Я крайне заинтересована нелегальными платформами. Но Тор тоже не полностью безопасен в плане слежки. Я осознанно скольжу по киберпространству, я шлюха соцмедиа, но я использую это против утвержденных правил, как креативное пространство. Думаю, что когда-нибудь опубликую свой Facebook как книгу, у меня там загружено тысячи постов и различных статусов. Я работаю против этого: «Что ты думаешь? Что ты чувствуешь? Что ты съела? С кем гуляешь? Тэг-тэг-тэг!». Вместо этого я публикую поэзию. Я привыкла к коммуникационным пространствам вроде «MOO», они аморфны, и сначала в них надо искать пути взаимодействия.

Да Римини: Так на всех платформах, не важно — софт или хард: они утверждены правилами, но правила можно растягивать и ломать. Но я стараюсь не плодить много данных, и также не использую соцсети. И не люблю телефонных разговоров, чаще всего договариваюсь о встрече в кафе.

WIRED: Насколько большую роль играет в вашем искусстве проблематика слежки?

Да Римини: Это всегда было фоном. Раньше, еще до появления браузера, мы часто предчувствовали, что правительство не допустит — когда мы организовывали протест в поддержку беженцев, к месту проведения акции было выслано 500 человек конной полиции, а пришло, в лучшем случае, 25 протестующих.

Барратт: Разумеется, мы говорим о надзоре, но наш посыл скорее спекулятивный, мы выплевываем идеи, но не разрабатываем никаких ответных стратегий.

WIRED: Какие представления у вас были о будущем? Каким вы представляли себе 2015 год?

Да Римини: На нас сильно повлияла киберпанк-литература, и киберпанк-видение было, как наше собственное, — рассеяно в ближайшем будущем, внутри нашего жизненного времени.

Барратт: Мы проектировали гендерное будущее. MOO-пространства были весьма прогрессивны в отношении гендерных конструкций и перфомансов. Была возможность использовать любое местоимение, которое только можно себе представить. Наше видение будущего не было особенно связано с телесными представлениями, типа, как я могу существовать с механической рукой. У нас, скорее, была идея вирусного распространения информации. По сути, это было так же, как в нашей компьютерной игре, когда, например, в порядке вещей, что топовый хирург, превративший тебя в киборга, сам был старым аборигеном или кем-либо еще — что в Австралии, к сожалению, до сих пор не происходит. Для наших игр и перфомансов мы задействовали людей из субкультур и местных общин, они становились популярными. За Оракула, например, играл стриптизер или сексработница. Вот так мы себе представляли будущее.

WIRED: Что из себя представляет наследие VNS Matrix?

Да Римини: Сложно сказать. Я думаю, мы выстроили интересные альянсы со всевозможными движениями grrrl и другими инициативными группами. Также мы получаем имейлы от студенток или других людей, которые нам пишут о том, как наша деятельность их вдохновила.

Барратт: И получается, что вновь и вновь кто-нибудь да запостит наш манифест «The Clitors is a direct link to the Matrix» в Твиттере.

WIRED: Куда будут двигаться отношения между человеком и машиной? Какие тренды или взгляды вы находите релевантными киборг-контексту?

Барратт: Мы сейчас в меньшей степени озабочены утопическими идеями, которые биолого- или механо-центричны, но в большей степени общественными и политическими сферами, а так же использованием технологий. Я думаю, это то, где лежит центр политической пригодности концепта киборга.

Да Римини: Я считаю, что больше внимания должно быть сконцентрировано на этике, не важно, говорим мы о биотехническом развитии или о каком-то другом. Этический аспект будет снова и снова наслаиваться на славный громкий гудок технологического прогресса.

CqB9tHtWgAA9cum

Последние посты

Архивы

Категории