LSD: Dream Emulator

Чуждые ритмы

Одно мне толь­ко не понра­ви­лось: в самой глу­бине гара­жа, где кани­стры сто­ят, сереб­рит­ся что-то. Рань­ше это­го не было. Ну лад­но, сереб­рит­ся так сереб­рит­ся, не воз­вра­щать­ся же теперь из-за это­го! Ведь не как-нибудь осо­бен­но сереб­рит­ся, а чуть-чуть, самую малость, и спо­кой­но так, вро­де бы даже лас­ко­во… Под­нял­ся я, отрях­нул брю­хо и погля­дел по сто­ро­нам. Вон гру­зо­ви­ки на пло­щад­ке сто­ят, дей­стви­тель­но, как новень­кие, — с тех пор как я послед­ний раз здесь был, они, по-мое­му, еще новее ста­ли, а бен­зо­воз — тот совсем, бед­ня­га, про­ржа­вел, ско­ро раз­ва­ли­вать­ся нач­нет. Не понра­ви­лась мне эта покрыш­ка. Тень от нее какая-то ненор­маль­ная. Солн­це нам в спи­ну, а тень к нам про­тя­ну­лась. Ну да лад­но, до нее дале­ко. В общем, ниче­го, рабо­тать мож­но. Толь­ко что это там все-таки сереб­рит­ся? Или это мере­щит­ся мне? Сей­час бы заку­рить, при­сесть тихо­неч­ко и пораз­мыс­лить — поче­му над кани­стра­ми сереб­рит­ся, поче­му рядом не сереб­рит­ся… Тень поче­му такая от покрыш­ки… Стер­вят­ник Бар­бридж про тени что-то рас­ска­зы­вал, дико­вин­ное что-то, но без­опас­ное… С теня­ми здесь быва­ет. А вот что это там все-таки сереб­рит­ся? Ну пря­мо как пау­ти­на в лесу на дере­вьях. Какой же это пау­чок ее там сплел? Ох, ни разу я еще жуч­ков-пауч­ков в Зоне не видел. 

Арка­дий и Борис Стру­гац­кие, «Пик­ник на обочине»

Како­ва схе­ма пау­ка? Схе­ма пау­ка — это его пау­ти­на, а его пау­ти­на — это тот спо­соб, каким он зани­ма­ет про­стран­ство и вре­мя… Рас­смот­ри­те кон­цеп­цию пау­ка. Кон­цеп­ция пау­ка будет вклю­чать все ана­то­ми­че­ские части и даже физио­ло­ги­че­ские функ­ции пау­ка. Таким обра­зом мы стал­ки­ва­ем­ся с этим стран­ным орга­ном, кото­рым паук дела­ет свою пау­ти­ну. Но полу­чит­ся ли выве­сти из это­го то, что сей­час назы­ва­ет­ся про­стран­ствен­но-вре­мен­ным быти­ем, и выве­сти соот­вет­ствие пау­ти­ны кон­цеп­ции пау­ка, то есть пау­ку как орга­низ­му. Это очень инте­рес­но, пото­му что пау­ти­на зна­чи­тель­но варьи­ру­ет­ся в зави­си­мо­сти от вида пау­ка. Есть слу­чаи очень необыч­ных пау­ков, кото­рые, если у них изу­ве­че­на одна нога, даже не задей­ство­ван­ная в пле­те­нии пау­ти­ны, дела­ют пау­ти­ну ано­маль­ную в отно­ше­нии сво­е­го соб­ствен­но­го вида, дела­ют пато­ло­ги­че­скую пау­ти­ну. Что про­изо­шло? Как буд­то иска­же­ние в про­стран­стве и вре­ме­ни соот­вет­ство­ва­ло уве­чью паука.

Жиль Делез, «Схе­ма и син­тез», лек­ции о Канте

Ксеноморфный экстремизм

Чуж­дость — и отчуж­де­ние, воз­ни­ка­ю­щее при встре­че с чуж­до­стью — это гене­зис ново­го и изме­не­ний. После встре­чи с чужим вско­ре сле­ду­ет мута­ция или транс­фор­ма­ция. И все же, пото­му что в чуж­до­сти есть аспект непо­зна­ва­е­мо­сти и непред­ска­зу­е­мо­сти, то есть раз­ру­ше­ние зна­ко­мо­го и домаш­не­го — это одна из тех вещей, кото­рых мы стра­шим­ся боль­ше все­го. Нас пуга­ет дру­гое и стран­ное, но оно нам нуж­но, что­бы эво­лю­ци­о­ни­ро­вать. Отсю­да воз­ни­ка­ет пара­док­саль­ная аффек­тив­ная связь с поня­ти­я­ми ина­ко­во­сти и дру­го­го, вклю­чен­ны­ми в чуж­дость — стран­ная и слож­ная ори­ен­та­ция, объ­еди­ня­ю­щая ужас и жела­ние. Здесь уже есть сво­е­го рода гео­мет­ри­че­ская запу­тан­ность: жела­ние дви­жет впе­ред, а ужас оттал­ки­ва­ет назад. Как пишет Марк Фишер в «Стран­ном и жут­ком», дело не про­сто в «насла­жде­нии тем, что нас пуга­ет», но «это… свя­за­но с зача­ро­ван­но­стью (fascination) внеш­ним, тем что лежит за пре­де­ла­ми стан­дарт­но­го вос­при­я­тия, позна­ния и опы­та», аффект, вклю­ча­ю­щий ужас и стра­да­ние (distress), но кото­рый они не исчер­пы­ва­ют. При­зыв Фише­ром «внеш­не­го» немед­лен­но вво­дит на сце­ну при­став­ку «ксе­но-», обо­зна­че­ние, опре­де­ля­ю­щее то, что за ним после­ду­ет, как ино­род­ное и чужое — «аут­сай­дер», некто или нечто, что при­хо­дит извне.

Ребек­ка Шел­дон пред­ла­га­ет сле­ду­ю­щую рас­ши­рен­ную эти­мо­ло­гию тер­ми­на и несколь­ко его совре­мен­ных применений.

Ксе­но. Гре­че­ское ξενο‑, ξεν‑, состав­ная фор­ма от ξένος, гость, стран­ник, ино­стра­нец, прил. ино­стран­ный, стран­ный; исполь­зу­ет­ся в раз­лич­ных науч­ных и дру­гих тер­ми­нах, вклю­чая, напри­мер, необыч­ные допол­ни­тель­ные части (peculiar accessories); меж­ви­до­вые забо­ле­ва­ния; сим­би­оз и пара­зи­тизм; род змей; мета­мор­фи­че­ские транс­фор­ма­ции мине­ра­лов или частич­ное сра­щи­ва­ние; ино­стран­ное прав­ле­ние; пере­нос­чи­ков забо­ле­ва­ний, кото­рым дают питать­ся пато­ге­на­ми в лабо­ра­тор­ных усло­ви­ях; тип диа­гно­сти­че­ско­го срав­не­ния; пере­крест­ное опло­до­тво­ре­ние; редак­ти­ро­ва­ние заро­ды­ше­вой линии и соот­вет­ству­ю­щие резуль­та­ты; что-то, име­ю­щее про­ис­хож­де­ние вне орга­низ­ма, как в слу­чае с забо­ле­ва­ни­ем или тка­не­вым транс­план­та­том; глос­со­ла­лию; эмо­ци­о­наль­ную и сек­су­аль­ную одер­жи­мость чуж­дым, брю­хо­но­го­го мол­люс­ка; тип рыбы с бес­хре­бет­ны­ми плав­ни­ка­ми, без чешу­ек и слож­ной при­сос­кой меж­ду брюш­ны­ми плав­ни­ка­ми; место­рож­де­ния мине­ра­лов с высо­кой тем­пе­ра­ту­рой; неак­тив­ный вирус; мок­ри­цу; вне­зем­ные фор­мы жиз­ни и их изу­че­ние. Эти­мо­ло­ги­че­ски ксе­но — это транс-. Пере­сад­ка, раз­рез, внед­ре­ние или чрез­мер­ность, ксе­но дает назва­ние дви­же­нию меж­ду, а так­же дви­жу­щей­ся сущ­но­сти. Это чуж­дое и чуж­дый, неожи­дан­ное внеш­нее, непо­хо­жее потом­ство, дру­гое внут­ри, высво­бож­де­ние дру­го­го значения.

«Ксе­но-» озна­ча­ет как пере­нос­чи­ка, так и изме­не­ние: это сов­па­де­ние транзиции и трансфор­ма­ции. Поэто­му здесь под­ра­зу­ме­ва­ет­ся связь меж­ду внут­рен­ним и внеш­ним, раз­де­лен­ны­ми (или соеди­нен­ны­ми) гра­ни­цей, кото­рая ста­но­вит­ся объ­ек­том пере­се­че­ния. Для луч­ше­го пони­ма­ния это­го поня­тия нахож­де­ния извне, к кото­ро­му обра­ща­ют­ся и Фишер, и Шел­дон, полез­но иметь пред­став­ле­ние о том, из чего состо­ит внут­рен­нее или то, что Фишер обо­зна­ча­ет как «стан­дарт­ное вос­при­я­тие, позна­ние и опыт». Несколь­ко даль­ше в сво­ей кни­ге он дает под­сказ­ку, цити­руя зага­доч­ный текст, кото­рый впер­вые появил­ся в выпус­ке 1999 года «Циф­ро­вое гипер­ве­рие» скан­даль­но­го под­поль­но­го кибер­зи­на «Эбстр­экт кал­че» от Груп­пы иссле­до­ва­ния кибер­не­ти­че­ской куль­ту­ры (Cybernetic Culture Research Unit, CCRU). Текст, кото­рый назы­ва­ет­ся «Эпи­зод с Тем­пл­то­ном», повест­ву­ет о стран­ном опы­те, пере­жи­том экс­цен­трич­ным про­фес­со­ром фило­со­фии Рэн­доль­фом Эдмун­дом Тем­пл­то­ном. Про­фес­сор Тем­пл­тон — иссле­до­ва­тель Имма­ну­и­ла Кан­та и, раз­мыш­ляя одним тем­ным вече­ром в сво­ей ком­на­те на чер­да­ке за чте­ни­ем «Кри­ти­ки чисто­го разу­ма» Кан­та, он испы­ты­ва­ет обес­ку­ра­жи­ва­ю­щее ощу­ще­ние того, что он не тот, кем себя пред­став­ля­ет — того, что гра­ни­ца пере­се­че­на. Он чув­ству­ет, что нечто чужое — нечто вне вре­ме­ни и про­стран­ства — угро­жа­ет втор­же­ни­ем, тем самым под­твер­ждая догад­ку Тем­пл­то­на о том, что фило­со­фия Кан­та, хотя обыч­но ее рас­смат­ри­ва­ют как кни­гу о пре­де­лах чело­ве­че­ско­го «вос­при­я­тия, позна­ния и опы­та», при пра­виль­ном про­чте­нии на самом деле рабо­та­ет как «руко­вод­ство по путе­ше­стви­ям во вре­ме­ни». В этот момент Тем­пл­тон пони­ма­ет, что может исполь­зо­вать систе­му Кан­та «как спра­воч­ник по кон­стру­и­ро­ва­нию вре­мен­но­го син­те­за». И «ключ» к это­му, как ему кажет­ся, «это сек­рет схе­ма­тиз­ма, кото­рый — хоть и явля­ет­ся „искус­ством, скры­тым в глу­би­нах чело­ве­че­ской души“ — каса­ет­ся толь­ко невы­ра­зи­мой Мер­зо­сти Внеш­не­го (Abomenon of the Outside)».

Соглас­но Кан­ту, наше ощу­ще­ние мира под­чи­ня­ет­ся стро­гим пра­ви­лам позна­ния, вос­при­я­тия и опы­та. Дан­ные пра­ви­ла дают нам объ­ек­ты, вре­мен­ную после­до­ва­тель­ность (то есть, вре­мя, вос­при­ни­ма­е­мое как линей­ный поток, кото­рый непре­клон­но дви­га­ет­ся от момен­та A до момен­та B до момен­та C), и вре­мен­ное сосу­ще­ство­ва­ние (есть устой­чи­вые кар­то­гра­фи­че­ские коор­ди­на­ты, суще­ству­ю­щие для каж­до­го в том же еди­ном про­стран­стве — Антарк­ти­ка не исче­за­ет толь­ко пото­му, что ее никто не вос­при­ни­ма­ет). Поэто­му чело­ве­че­ское вос­при­я­тие рабо­та­ет как встро­ен­ные часы и ком­пас, систе­ма­ти­зи­ру­ю­щие и все­о­хва­ты­ва­ю­щие наш опыт, гаран­ти­руя, что даже при раз­де­ле­нии боль­ши­ми рас­сто­я­ни­я­ми или боль­ши­ми вре­мен­ны­ми отрез­ка­ми, мы, люди, дума­ем, что живем в одном и том же про­стран­стве, в одной и той же исто­ри­че­ской линии вре­ме­ни, и что это про­стран­ство и вре­мя устой­чи­во и пред­ска­зу­е­мо функ­ци­о­ни­ру­ют по всей сово­куп­но­сти чело­ве­че­ско­го опы­та. Для нас, у вре­ме­ни есть одно изме­ре­ние: линия, а у про­стран­ства — три.

Дан­ные пра­ви­ла обо­зна­ча­ют гра­ни­цы внут­рен­не­го, уста­нав­ли­вая гра­ни общей воз­мож­но­сти позна­ния, вос­при­я­тия и опы­та. Сле­до­ва­тель­но, есть оди­на­ко­вость, кото­рая струк­ту­ри­ру­ет для нас реаль­ность. В нашем опы­те мира мож­но ори­ен­ти­ро­вать­ся и его мож­но сооб­щать в силу дан­ной оди­на­ко­во­сти. Она опре­де­ля­ет наш рит­ми­че­ский режим — спе­ци­фи­че­ски антро­по­морф­ный режим: линей­ное вре­мя, одно­вре­мен­ное, трех­мер­ное про­стран­ство и объ­ект­ность слу­жат его кар­кас­ны­ми пара­мет­ра­ми — его тем­пом или его так­том. В рам­ках этих пара­мет­ров рас­кры­ва­ют­ся раз­но­об­раз­ные и идио­син­кра­ти­че­ские рит­мы, но они нико­гда не выби­ва­ют­ся из так­та. Вре­мя оста­ет­ся линей­ным, про­стран­ство — одно­вре­мен­ным. Сле­до­ва­тель­но, опыт, на сво­ем самом фун­да­мен­таль­ном и бес­со­зна­тель­ном уровне, упо­ря­до­чен, зна­ком, ком­фор­тен и бли­зок, обод­ря­ю­щее масштабирован/нормирован, что­бы соот­вет­ство­вать воз­мож­но­стям наше­го восприятия.

Мы неча­сто встре­ча­ем опыт, угро­жа­ю­щий нару­шить эти зако­но­мер­но­сти. При нали­чии выбо­ра, боль­шин­ство из нас наме­рен­но будет избе­гать его. «Име­ет смысл», пишет пси­хо­ана­ли­тик Зиг­мунд Фрейд, что «повто­ре­ние, повтор­ная встре­чая иден­тич­но­сти (или оди­на­ко­во­сти), само по себе явля­ет­ся источ­ни­ком удо­воль­ствия» — пото­му что удо­воль­ствие, как помо­га­ет нам интер­пре­ти­ро­вать Фишер, «все­гда обра­ща­ет­ся к преды­ду­щим фор­мам удо­вле­тво­ре­ния», опре­де­ля­ет­ся сво­ей зна­ко­мо­стью. Но что, если бы эта ситу­а­ция была пере­вер­ну­та — гете­ро­ген­ность и раз­но­об­ра­зие, под­дер­жи­ва­е­мые рит­мом, пред­ше­ство­ва­ли бы необ­хо­ди­мой одно­род­но­сти тем­па? Что если бы объ­ек­ты не рабо­та­ли так, как вы от них ожи­да­е­те? Что если бы кар­кас логи­ки вре­ме­ни и про­стран­ства был дру­гим? Что если бы такт был… жут­ким (eerie)?

В сво­ей кни­ге, Фишер про­ти­во­по­став­ля­ет «unheimlich» Фрей­да, «зло­ве­щее», «неблиз­кое», со сво­им соб­ствен­ным ана­ли­зом стран­но­го и жут­ко­го. Он пишет, что «unheimlich» «отно­сит­ся к стран­но­му внут­ри зна­ко­мо­го… его пре­сле­ду­ют при­зра­ки внеш­не­го, вокруг кото­рых оно ходит кру­га­ми, но нико­гда не может пол­но­стью рас­по­знать или под­твер­дить.» Одна­ко, он про­дол­жа­ет сле­ду­ю­щим обра­зом: «стран­ное и жут­кое дела­ют обрат­ный ход: они дают нам взгля­нуть на внут­рен­нее с точ­ки зре­ния внешнего».

Стран­ное и жут­кое обо­зна­ча­ют чет­кие аффек­тив­ные тональ­но­сти, свя­зан­ные с «вида­ми вос­при­я­тия» или «вида­ми бытия», свой­ствен­ны­ми этим зонам дви­же­ния, утеч­ке, про­ни­ца­е­мо­сти меж­ду стан­дар­ти­зи­ру­ю­щим пуль­сом внеш­не­го и транс­фор­ми­ру­ю­щей рит­мич­но­стью внеш­не­го. В то вре­мя как стран­ное отно­сит­ся к тому, «чему здесь не место», и при­вно­сит «в зна­ко­мое то, что обыч­но нахо­дит­ся вне его, что-то несов­ме­сти­мое» с ним по извест­ным пра­ви­лам асси­ми­ля­ции или рас­по­зна­ва­ния, жут­кое харак­те­ри­зу­ет отсут­ствие обла­да­ю­ще­го волей аген­та там, где он дол­жен быть, так же как и нали­чие обла­да­ю­ще­го волей аген­та там, где его быть не долж­но. В слу­чае стран­но­го есть нечто допол­ни­тель­ное и нерас­по­зна­ва­е­мое в сцене, кото­рая ина­че была бы обыч­ной — «чрез­мер­ное при­сут­ствие, изоби­лие, пре­вы­ша­ю­щее нашу спо­соб­ность его пред­став­лять»; в слу­чае жут­ко­го име­ет место про­бле­ма без­осно­ва­тель­но­го дей­ствия. «Жут­кое фун­да­мен­таль­но свя­за­но с вопро­са­ми агент­но­сти», пишет он, оно лег­че все­го при­вя­зы­ва­ет­ся к «пей­за­жам, частич­но осво­бож­ден­ным от чело­ве­че­ско­го», где напра­ши­ва­ет­ся вопрос «что слу­чи­лось, что­бы полу­чи­лись эти руи­ны, это опу­сто­ше­ние? Какая сущ­ность в этом участ­во­ва­ла?… Какой агент здесь дей­ству­ет? Есть ли здесь агент вооб­ще?» Он иден­ти­фи­ци­ру­ет его с осо­бен­ной про­ни­ца­тель­но­стью науч­но-фан­та­сти­че­ских сце­на­ри­ев, рису­ю­щих необъ­яс­ни­мую пусто­ту дале­ко­го кос­мо­са, и неза­ме­ни­мость зем­но­го капи­та­лиз­ма: «сту­пор жут­ко­го» воз­ни­ка­ет «при столк­но­ве­нии несо­от­вет­ству­ю­щих видов разу­ма, позна­ния и ком­му­ни­ка­ции». Ока­зав­шись в сопри­кос­но­ве­нии с жут­кой внеш­ней агент­но­стью, «нас» «самих» втя­ги­ва­ет в рит­мы, пуль­сы и зако­но­мер­но­сти нече­ло­ве­че­ских сил«. Так как и стран­ное и жут­кое харак­те­ри­зу­ют «новое» таким ради­каль­ным обра­зом — как втор­же­ние чуж­до­го извне (alien outsideness) — либо как дей­ствие жут­ко­го аген­та или чего-то в окру­жа­ю­щей сре­де, чему здесь не место — они авто­ма­ти­че­ски ука­зы­ва­ют на невоз­мож­ность зна­ния и объ­яс­не­ния: «при дости­же­нии зна­ния, жут­кое исчезает».

Подоб­но тому, как Фишер отка­зы­ва­ет­ся от зло­ве­ще­го как под­чи­ня­ю­ще­го чуж­дость зна­ко­мо­му — оно лишь раз­ме­ща­ет ино­род­ное в боль­ший кар­кас зна­ко­мо­го, упре­ди­тель­но ней­тра­ли­зуя новиз­ну — Шел­дон пишет: «если зло­ве­щее отме­ча­ет ужас­ный воз­врат как бы новым того, что все­гда уже извест­но — фун­да­мент, подав­ле­ние кото­ро­го допус­ка­ет нали­чие кон­ту­ра внут­рен­не­го инте­рье­ра, внеш­нее каче­ство КСЕНО — это явле­ние сво­е­го соб­ствен­но­го порядка».

Что имен­но бы зна­чи­ло — сопри­кос­нуть­ся с этим «поряд­ком» внеш­не­го поряд­ка? Там, где пра­вят стран­ное и жут­кое, где пара­мет­ры, струк­ту­ри­ру­ю­щие опыт, под­вер­же­ны диким и бур­ным вари­а­ци­ям, ниве­ли­ру­ю­щим любую спо­соб­ность знать и преду­га­ды­вать, при кото­рых любой шаг кова­рен и заря­жен неопре­де­лен­но­стью жела­ния и стра­ха, новиз­ны и фаталь­но­сти? Что если бы дви­же­ние впе­ред в про­стран­стве не обя­за­тель­но бы зна­чи­ло дви­же­ние впе­ред во вре­ме­ни? Что если бы «впе­ред» и «назад» совсем не име­ли бы зна­че­ния? Како­во было бы вза­и­мо­дей­ство­вать с про­стран­ством и вре­ме­нем — чуж­дым рит­мом — не сле­ду­ю­щи­ми какой-либо рас­по­зна­ва­е­мой кче­ло­ве­че­ской зако­но­мер­но­сти и чья агент­ность оста­ва­лась бы неяс­ной? Какие извра­щен­ные созда­ния жела­ли бы подобного?

Если вы быва­е­те в пра­вых угол­ках интер­не­та, вас могут попро­сить обо­зна­чить­ся на спек­тре жела­ния чуж­до­го, кото­рый выгля­дит при­мер­но так.

Дан­ная шка­ла, полу­чен­ная в беше­но мета­ста­зи­ру­ю­щей систе­ме рас­про­стра­не­ния куль­тур­ных явле­ний, извест­ной как 4Chan, инте­рес­на в силу несколь­ких при­чин. Во-пер­вых, на ней пред­став­ле­на чуж­дость в спек­тре, спус­ка­ю­щем­ся от тра­ди­ци­он­ной гума­но­ид­ной мор­фо­ло­гии до дикой и безум­ной мон­стру­оз­но­сти «мно­го­мер­ных древ­них ужа­сов» по семи сту­пе­ням. Во-вто­рых, на ней изоб­ра­же­но сек­су­аль­ное жела­ние — идея, кото­рая ста­но­вит­ся все более гра­фи­че­ски недо­сти­жи­мой при помо­щи обыч­ных чело­ве­че­ских средств по мере роста мон­стру­оз­но­сти. В‑третьих, в ней под­ра­зу­ме­ва­ет­ся отчет­ли­вый, почти что орфи­че­ский, пре­дел, после кото­ро­го нет воз­мож­но­сти возврата.

Гипо­те­ти­че­ский объ­ект чье­го-либо жела­ния, варьи­ру­ясь по спек­тру от «людей» до «необыч­ных негу­ма­но­и­дов», сов­па­да­ет с опре­де­лен­ной интен­сив­но­стью ксе­но­фи­лии, кото­рая соот­вет­ству­ет опре­де­лен­ной ампли­ту­де похо­же­сти или отли­чия. Тех, для кого недо­пу­сти­мо что-либо поми­мо обыч­но­го чело­ве­че­ско­го обли­ка, пожа­луй лишь толь­ко с неболь­шим зеле­но­ва­тым окра­сом, обо­зна­ча­ют как «нор­мис», кото­рые гра­ди­ен­том сме­ща­ют­ся в, с еще дву­по­лым раз­де­ле­ни­ем, «фана­тов монстр-дево­чек» (или фана­тов монстр-маль­чи­ков — здесь при­ве­де­на, как ука­за­но в левом ниж­нем углу, «жен­ская вер­сия»), затем пере­хо­дя к доволь­но типич­ным, тра­ди­ци­он­ным обра­зам ино­пла­не­тян, вклю­чая «серых» и «зеле­ных чело­веч­ков», перед реши­тель­ным пере­се­че­ни­ем гра­ни­цы в той точ­ке, где чело­ве­че­ское лицо начи­на­ет терять свои чер­ты — то есть жела­ни­ем «тера­то­мор­фи­че­ских гума­но­и­дов», зло­ве­ще клас­си­фи­ци­ро­ван­ным как «нет пути назад» (trapped with no way back). «Непред­взя­тые люби­те­ли чужих» скло­ня­ют­ся к все более и более ано­маль­ным фор­мам, дви­га­ясь от «погра­нич­ных гума­но­и­дов», у кото­рых исчез­но­ве­ние антро­по­мор­физ­ма кон­кре­ти­зи­ру­ет­ся в уда­ле­нии поло­вых орга­нов или добав­ле­нии раз­лич­ных нече­ло­ве­че­ских при­дат­ков, к «обыч­ным негу­ма­но­и­дам», пол­но­стью неан­тро­по­форф­ным химе­рам из частей насе­ко­мых, рас­те­ний и машин. В самой край­ней обла­сти стран­но­го мы встре­ча­ем цар­ство «необыч­ных негу­ма­но­и­дов», суще­ству­ю­щих в ано­маль­ных изме­ре­ни­ях, «неопре­де­ли­мой фор­мы» — это ситу­а­ция стран­ной погра­нич­ной пла­стич­но­сти, в кото­рой ста­но­вит­ся неяс­ным «где тело начи­на­ет­ся, а где закан­чи­ва­ет­ся». Соот­вет­ству­ю­щая пози­ция — «истин­ный ксе­но­фил», охва­чен­ный жела­ни­ем того, что пре­вос­хо­дит даже само поня­тие формы.

В соот­вет­ству­ю­щей вет­ке фору­ма была неод­но­знач­ная шут­ка:
— «Поче­му монстр-девоч­ки луч­ше насто­я­щих жен­щин?»
— «Пото­му что в их слу­чае монстр Снаружи.»

Здесь «ксе­но-» себя про­яв­ля­ет. Если при­дер­жи­вать­ся стро­го­го опре­де­ле­ния, то ксе­но-морф — это нечто за пре­де­ла­ми фор­мы. Эти чуж­дые суще­ства с край­ней обла­сти спек­тра — спек­тра, под­чи­ня­ю­ще­го­ся явно антро­по­мор­фи­че­ско­му поряд­ку — пото­му что они пол­но­стью нис­про­вер­га­ют этот поря­док. Нет вось­мой клас­си­фи­ка­ции: фор­ма после этой точ­ки не име­ет зна­че­ния. Жела­ние чуж­до­го зату­ха­ет с рас­тво­ре­ни­ем фор­мы в усло­вия фор­мы: зако­ны про­стран­ства и вре­ме­ни. Такие край­ние ксе­но­мор­фы — фор­маль­ные аут­сай­де­ры — охва­ты­ва­ют нечто близ­кое тому, на что наме­ка­ет писа­тель жан­ра «вирд-фикшн» Г.П. Лав­крафт, когда пишет о том, что его пер­со­на­жи хотят «стрях­нуть дово­дя­щие до безу­мия и изну­ре­ния огра­ни­че­ния вре­ме­ни и про­стран­ства, и зако­нов при­ро­ды — соеди­нить­ся с неохват­ным запредельем».

Что я хочу этим ска­зать, при­ме­няя к это­му спек­тру жела­ния чуж­до­го (alien desire) кон­цеп­ции Фише­ра и Шел­до­на о нахож­де­нии извне (outsidedness) как о чем-то за пре­де­ла­ми фун­да­мен­таль­но чело­ве­че­ско­го рит­ма линей­но­го вре­ме­ни и одно­вре­мен­но­го, трех­мер­но­го про­стран­ства — это то, что истин­но чуж­дая, самая край­няя и про­дук­тив­ная мутант­ная грань отчуж­да­ю­ще­го раз­ли­чия пред­став­ля­ет собой чужо­го, кото­рый пони­ма­ет­ся как про­стран­ство-вре­мя, ритм, вре­мен­ная кар­то­гра­фия, жут­кий такт, и дей­ству­ет обра­зом, совер­шен­но отлич­ным от стан­дар­ти­зи­ро­ван­ных «вос­при­я­тия, позна­ния и опы­та», спон­тан­но струк­ту­ри­ру­ю­щих реаль­ность для нас, людей. «Насто­я­щий ксе­но­фил» — это тот, кто любит чуж­дый ритм (alien rhythm).

Патологическая паутина.

Это сце­на из филь­ма Андрея Тар­ков­ско­го 1979 года «Стал­кер». Эпо­ни­ми­че­ский стал­кер соби­ра­ет­ся про­ник­нуть в «„Зону“, про­стран­ство, в кото­ром зако­ны физи­ки, кажет­ся, не рабо­та­ют так же, как и во внеш­нем мире» — или луч­ше «внут­рен­нем» мире, пото­му что когда они пере­се­ка­ют гра­ни­цу Зоны, стал­кер и его кли­ен­ты, извест­ные толь­ко как «Писа­тель» и «Про­фес­сор», ока­зы­ва­ют­ся во вла­сти про­стран­ствен­но-вре­мен­ной логи­ки, совер­шен­но отлич­ной от нашей соб­ствен­ной, в цар­стве пре­дель­ной ксе­но­мор­фии, стран­но­го и жут­ко­го совер­шен­но­го ничто (utternullity) таин­ствен­но­го и жут­ко­го так­та. «Стал­кер» Тар­ков­ско­го — это толь­ко один част­ный взгляд на то, что сей­час ста­ло посто­ян­ной темой в совре­мен­ной науч­ной фан­та­сти­ке, что мы мог­ли бы назвать при­е­мом «зоны», кото­рый пер­вы­ми при­ду­ма­ли Арка­дий и Борис Стру­гац­кие (так­же и сце­на­ри­сты «Стал­ке­ра») в сво­ей пове­сти 1972 года «Пик­ник на обо­чине». Сре­ди более позд­них работ, обра­ще­ния к «зоне» мож­но най­ти в «Нова Свинг» М. Джо­на Гар­ри­со­на, три­ло­гии «Южный пре­дел» Джеф­фа Ван­дер­ме­е­ра, состо­я­щих из трех рома­нов «Анни­ги­ля­ция», «Кон­со­ли­да­ция», «Асси­ми­ля­ция», и филь­ме Алек­са Гар­лан­да 2018 года «Анни­ги­ля­ция», пред­став­ля­ю­щий собой воль­ную трактовку.

Дан­ные рабо­ты оттал­ки­ва­ют­ся от идеи воз­ник­но­ве­ния вне­зап­но­го, мону­мен­таль­но­го, необъ­яс­ни­мо­го нару­ше­ния в антро­по­морф­ном про­стран­стве-вре­ме­ни, так­же извест­ном как «Зона», «место инци­ден­та», «зона X», или «Мер­ца­ние». Внут­ри их пре­де­лов гос­под­ству­ет, ино­гда смер­тель­ная, непред­ска­зу­е­мость. Про­стран­ство и вре­мя боль­ше не сле­ду­ют зако­нам, понят­ным для чело­ве­ка. Их ритм совер­шен­но не чело­ве­чен. «Невоз­мож­но обре­сти пони­ма­ние мас­шта­ба и пер­спек­ти­вы». В Зоне Икс Ван­дер­ме­е­ра упа­док насту­па­ет с тре­вож­ной быст­ро­той. В «Пик­ни­ке на обо­чине» он затра­ги­ва­ет толь­ко опре­де­лен­ные пред­ме­ты, в то вре­мя как для дру­гих вре­мя, кажет­ся, идет в обрат­ном направ­ле­нии. Ком­па­сы и часы не рабо­та­ют. Гра­ви­та­ция непред­ска­зу­е­ма. Радио­вол­ны, све­то­вые вол­ны и гене­ти­че­ская инфор­ма­ция необъ­яс­ни­мым обра­зом вза­и­мо­дей­ству­ют, под­чи­ня­ясь стран­ной логи­ке попе­реч­ной рефракции.

«Хотя цве­ты были на тех же стеб­лях и той же фор­мы, они были дру­гих цве­тов». Окру­же­ние меня­ет­ся стран­но и необъ­яс­ни­мо, а при­чин­но-след­ствен­ные свя­зи невоз­мож­но рас­шиф­ро­вать, если они даже вооб­ще при­ме­ни­мы. «Изме­не­ние не может быть еще менее упо­ря­до­чен­ным», заме­ча­ет Эшманн, спе­ци­аль­ный детек­тив уго­лов­но­го отде­ла горо­да Сауда­де, про­фес­си­о­наль­но­му стал­ке­ру и быв­ше­му уго­лов­ни­ку Вику Серо­то­ни­ну, подо­зре­ва­е­мо­му в пору­чен­ном ему деле. «Посмот­ри, какая необуз­дан­ность и бес­смыс­лен­ность! Непра­виль­ная физи­ка, гово­рят, раз­бол­та­лась во все­лен­ной. Тебе это понят­но? Мне нет.» — «Что тут пони­мать?… Это зона».

В каж­дом из этих тек­стов, дви­же­ние в зону и из нее отсле­жи­ва­ет­ся, охра­ня­ет­ся и неком­пе­тент­но управ­ля­ет­ся мест­ным воен­ным аппа­ра­том. Его глав­ные цели — стал­ке­ры, изгои обще­ства того или ино­го рода, пита­ю­щие стран­ное вле­че­ние к зоне. Рискуя сво­и­ми жиз­ня­ми при каж­дом пере­хо­де за гра­ни­цу, они живут кон­тра­бан­дой и про­да­жей на чер­ном рын­ке в обыч­ном мире по опре­де­ле­нию «стран­ных» арте­фак­тов, или предо­став­ля­ют свои услу­ги тури­стам, кото­рые по таким же зага­доч­ным при­чи­нам, оча­ро­ва­ны стран­ным оба­я­ни­ем зоны — по этой при­чине жите­ли Сауда­де назы­ва­ют Вика Серо­то­ни­на «тура­ген­том». В «Анни­ги­ля­ции» Ван­дер­ме­е­ра и Гар­лан­да, образ стал­ке­ра заме­ща­ет­ся участ­ни­ка­ми ряда сек­рет­ных, экс­пе­ри­мен­таль­ных воен­ных экс­пе­ди­ций: муж­чи­на­ми и жен­щи­на­ми, отправ­ля­е­мы­ми в зону неэф­фек­тив­ной и авто­ри­тар­ной воен­ной орга­ни­за­ци­ей, извест­ной как «Южный пре­дел». Как в три­ло­гии, так и в филь­ме, пер­вые десять экс­пе­ди­ций кажут­ся про­валь­ны­ми, насчи­ты­вая сум­мар­но ноль выжив­ших. Толь­ко в один­на­дца­той и две­на­дца­той экс­пе­ди­ции есть выжив­шие, вер­нув­ши­е­ся обрат­но. Пер­вый сол­дат, вто­рая — био­лог. Но вопрос о том, вер­ну­лись ли они «теми же», оста­ет­ся открытым.

Стал­ке­ры дела­ют кар­ты, но они ред­ко быва­ют полез­ны­ми, а ино­гда и явно лож­ны­ми. В зоне Тар­ков­ско­го, пря­мой путь не самый корот­кий, и все стал­ке­ры зна­ют, что в ней не воз­вра­ща­ют­ся тем путем, каким при­хо­дят. «Ты хочешь ска­зать, что мы выбе­рем­ся, если зай­дем еще даль­ше?» — вто­рит физик в «Анни­ги­ля­ции» Гар­лан­да. Един­ствен­ный выход — это про­ход сквозь. Тура­ген­ты в «Нова Свинг» не пола­га­ют­ся на что-либо более опре­де­лен­ное, чем шанс прой­ти живы­ми мер­ца­ю­щую гра­ни­цу места инци­ден­та: «Никто не знал надеж­но­го марш­ру­та через оре­ол… или того, что если полу­чит­ся прой­ти, то ока­жешь­ся внут­ри. Они даже не были уве­ре­ны, что поня­тия внутри/снаружи име­ли зна­че­ние». «Что сна­ру­жи гра­ни­цы, когда ты внут­ри ее?» — спра­ши­ва­ет уче­ный «Южно­го пре­де­ла». «Что из себя пред­став­ля­ет гра­ни­ца, когда ты внут­ри нее? Что из себя пред­став­ля­ет гра­ни­ца кто-либо сна­ру­жи ее? Поче­му чело­век внут­ри нее не может видеть чело­ве­ка сна­ру­жи?» «Отку­да мы зна­ем, что то, к чему мы воз­вра­ща­ем­ся, оста­лось тем же самым?» Суще­ству­ет ли вооб­ще мир после того, как они вошли в зону? Вре­мен­ная логи­ка внут­ри зоны так же сме­ще­на по срав­не­нию с обыч­ным миром, как она сме­ще­на в про­стран­ствен­ном плане. Ход вре­ме­ни ускорен.

В «Пик­ни­ке на обо­чине», в зоне дей­ству­ет обрат­ная энтро­пия, ожив­ля­ю­щая мерт­вых, дав­но погре­бен­ных на ста­ром клад­би­ще, став­шем частью ее тер­ри­то­рии, и даю­щая неис­то­щи­мый источ­ник энер­гии маши­нам веч­но­го дви­же­ния или «эта­кам», веч­ным бата­рей­кам, кото­рые стал­ке­ры добы­ва­ют из раз­ва­лин для про­да­жи воен­ным и непри­тя­за­тель­ным мест­ным тор­гов­цам. «Про­сто „эта­ки“ нару­ша­ют пер­вый прин­цип тер­мо­ди­на­ми­ки, а муля­жи — вто­рой, вот и вся раз­ни­ца». Бла­го­да­ря ей появ­ля­ют­ся невоз­мож­ные объ­ек­ты, такие как «чер­ные брыз­ги» в «Пик­ни­ке на обо­чине» — Если пустить луч све­та в такой шарик, то свет вый­дет из него с задерж­кой, при­чем эта задерж­ка зави­сит от веса шари­ка, от раз­ме­ра, еще от неко­то­рых пара­мет­ров, и часто­та выхо­дя­ще­го све­та все­гда мень­ше часто­ты вхо­дя­ще­го… Что это такое? Поче­му? Есть безум­ная идея, буд­то эти ваши «чер­ные брыз­ги» — суть гигант­ские обла­сти про­стран­ства, обла­да­ю­ще­го ины­ми свой­ства­ми, неже­ли наше, и при­няв­ше­го такую свер­ну­тую фор­му под воз­дей­стви­ем наше­го про­стран­ства
— или желан­ная «пол­ная пустыш­ка», добы­тая Рэдом Шухар­том ценой жиз­ни его луч­ше­го друга.

Но, воз­мож­но, самая бес­по­ко­я­щая осо­бен­ность Зоны, места инци­ден­та, Зоны X и Мер­ца­ния — это то, что они рас­ши­ря­ют­ся — их чуж­дые рит­мы состо­ят не толь­ко из новой логи­ки про­стран­ства, вре­ме­ни и объ­ек­тов, но и из нече­ло­ве­че­ской логи­ки воспроизведения.

Ритм деления

В «По ту сто­ро­ну прин­ци­па удо­воль­ствия», Фрейд посту­ли­ру­ет суще­ство­ва­ние двух типов вле­че­ний для объ­яс­не­ния исто­рии эво­лю­ции, вле­че­ния к жиз­ни и вле­че­ния к смер­ти. В раз­ви­тии сво­ей тео­рии он исполь­зо­вал рабо­ту био­ло­га-эво­лю­ци­о­ни­ста Авгу­ста Вай­сма­на. Вай­сман выдви­нул гипо­те­зу о том, что мно­го­кле­точ­ные орга­низ­мы струк­ту­ри­ру­ют­ся на осно­ва­нии двух раз­лич­ных эле­мен­тов: заро­ды­ше­вой плаз­мы — пер­вич­ной био­ло­ги­че­ской целост­но­сти (biological continuity), содер­жа­щей всю наслед­ствен­ную гене­ти­че­скую инфор­ма­цию, и сома­ти­че­ской плаз­мы — содер­жа­щей отдель­ные тела орга­низ­мов и их окру­же­ния, соеди­нен­ных и раз­де­лен­ных гра­ни­цей, кото­рая ста­нет извест­на как «барьер Вай­сма­на», кото­рый соеди­ня­ет, пото­му что орга­низм одно­сто­ронне опре­де­ля­ет­ся раз­ли­чи­я­ми, скры­ты­ми в кон­ти­ну­у­ме заро­ды­ше­вой плаз­мы, и раз­де­ля­ет, пото­му что одно­сто­рон­няя при­ро­да гене­ти­че­ско­го выра­же­ния — от заро­ды­ше­вой плаз­мы к сома­ти­че­ской плаз­ме — исклю­ча­ет вли­я­ние обу­слов­лен­ных окру­жа­ю­щей сре­дой изме­не­ний обрат­но из сома­ти­че­ской плаз­мы в заро­ды­ше­вую плаз­му. Несмот­ря на слож­ные рас­хож­де­ния, тео­рии как Фрей­да, так и Вай­сма­на посту­ли­ру­ют сход­ные струк­ту­ры: пер­вич­ное, дол­го­веч­ное и немерт­вое (undead) внеш­нее свя­за­но одно­сто­ронне с вто­рич­ным, эфе­мер­ным и вре­мен­ным внут­рен­ним. Но в обо­их слу­ча­ях пер­вич­ная сила (primary force) накап­ли­ва­ет­ся, пря­мо пере­да­ет­ся наслед­ствен­но и, в конеч­ном сче­те, под­вер­же­на энтропии.

Делез исполь­зо­вал обе тео­рии, Фрей­да и Вай­сма­на, и изме­нил их, сохра­няя общую струк­ту­ру пер­вич­но­го, непре­рыв­но­го внеш­не­го, свя­зан­но­го с фор­маль­но огра­ни­чен­ным внут­рен­ним: пре­об­ла­да­ю­щая дея­тель­ность ско­рее под­вер­же­на нег­эн­тро­пии, чем энтро­пии, ско­рее вир­ту­аль­на, чем воз­мож­на, а заро­ды­ше­вая плаз­ма раз­ви­ва­ет­ся топо­ло­ги­че­ски, через склад­ки, а не линей­ным обра­зом. Эво­лю­ция, по Деле­зу, име­ет свой­ства секу­щей линии — кибе­рин­фи­ци­ро­ван­ный Вай­сма­низм (cyberpozzed Weismannianism) — где ужа­са­ю­щий (howling) кон­ти­ну­ум био­кос­ми­че­ской заро­ды­ше­вой линии соби­ра­ет серии мно­же­ствен­но­стей. Не пря­мая линия оди­ноч­ной, тугой нити, но пато­ло­ги­че­ская пау­ти­на. «Заблуж­да­юсь ли я, когда я вспо­ми­наю, или пыта­юсь вспом­нить вре­мя до сво­е­го рож­де­ния?», спра­ши­ва­ет один из про­кля­тых зоной кли­ен­тов Вика Серо­то­ни­на. Это нечто род­ствен­ное тому, что Шел­дон при­во­дит в сво­ем опре­де­ле­нии «ксе­но-» как «пере­крест­ное опло­до­тво­ре­ние» и «редак­ти­ро­ва­ние заро­ды­ше­вой линии» через втор­же­ние внеш­не­го или союз с ним. Или, как сфор­му­ли­ро­ва­ла Луча­на Паризи:

…силы, фак­ти­че­ски про­из­во­дя­щие опыт, по боль­шей части не име­ют фор­мы или зако­но­мер­но­стей. Поэто­му фак­ти­че­ская раз­ни­ца, харак­те­ри­зу­ю­щая слу­чай­ность опы­та, состо­ит в слу­чай­ной вза­и­мо­свя­зан­ной после­до­ва­тель­но­сти сил: схо­дя­щих­ся и рас­хо­дя­щих­ся пото­ков, кото­рые сово­куп­но про­из­во­дят нечто новое и непредсказуемое.

В «Пик­ни­ке на обо­чине», объ­ек­ты внут­ри зоны «умно­жа­ют­ся деле­ни­ем», в то вре­мя как зона вос­про­из­во­дит­ся через век­то­ры мута­ции (дети стал­ке­ров, напри­мер, покры­тая шер­стью дочь Рэда Шухар­та или хро­мая дочь стал­ке­ра Тар­ков­ско­го, извест­ны сво­ей чуж­до­стью) и зара­же­ние. Неле­галь­ный врач из «Пик­ни­ка на обо­чине» по про­зви­щу «Мяс­ник» быст­ро обре­та­ет извест­ность «пер­во­го в мире вра­ча — спе­ци­а­ли­ста по нече­ло­ве­че­ским забо­ле­ва­ни­ям чело­ве­ка», в то вре­мя как эко­но­ми­ка чер­но­го рын­ка обес­пе­чи­ва­ет обра­ще­ние стран­ных арте­фак­тов зоны таким обра­зом, что «и все, что было в Зоне, ока­жет­ся сна­ру­жи и ося­дет в мире». Место инци­ден­та в «Нова Свинг» извест­но сво­им «дочер­ним кодом», био­ло­ги­че­ским забо­ле­ва­ни­ем, кото­рое декон­стру­и­ру­ет и зано­во соби­ра­ет сво­их жертв. «Все в нем было хао­тич­ным, буд­то его тело хоте­ло быть чем-то еще, но без како­го-либо чет­ко­го пла­на: его орга­ны начи­на­ли и пре­кра­ща­ли рабо­ту слу­чай­ным обра­зом, его кости боль­ше не про­из­во­ди­ли тром­бо­ци­тов. Какой-то гибрид­ный вирус, само­со­би­ра­ю­щий­ся в его клет­ках из трех-четы­рех типов РНК и искус­ствен­но­го гена, кото­рый никто не мог идентифицировать».

Пер­со­на­жи, кото­рых необъ­яс­ни­мо тянет к зоне — участ­ни­ки экс­пе­ди­ций, стал­ке­ры, тура­ген­ты и их кли­ен­ты — ими все­ми дви­жет вле­че­ние к неиз­вест­но­му. Они ищут то, что собьет их чело­ве­че­ский ритм, источ­ник их авто­ма­тиз­мов, и ищут неопре­де­ли­мо­го рас­тво­ре­ния, сино­ни­мич­но­го с поте­рей того, что под­дер­жи­ва­ет рам­ки это­го рит­ма,  себя. Память пере­ста­ет дей­ство­вать, име­на исче­за­ют в зоне. Те, кто вхо­дят в нее, закан­чи­ва­ют тем, что ста­но­вят­ся чем-то дру­гим, пред­ме­том втор­же­ния внеш­них сил. Худож­ни­ки рас­тво­ре­ния, увле­ка­е­мые жела­ни­ем чуж­до­го рит­ма. «Хочешь знать, како­во там?» спра­ши­ва­ет опыт­ный стал­кер Эмиль Бона­вен­ту­ра у сво­е­го про­те­же в «Нова Свинг» — «Дело в том, что ты тра­тишь годы на то, что­бы _что-то с этим сде­лать. В ито­ге это начи­на­ет делать что-то с тобой {{ В пере­во­де изда­тель­ства Азбу­ка: Хочешь знать, како­во там? Факт тот, что все эти годы пыта­ешь­ся изме­нить это место, а потом — дога­дай­ся что? — оно начи­на­ет про­де­лы­вать с тобой то же самое.}}. Соеди­не­ние, исторг­ну­тое из разделения.

В послед­ней кни­ге три­ло­гии Ван­дер­ме­е­ра, стоя в раз­ру­шен­ном зер­каль­ном мая­ке Поте­рян­но­го побе­ре­жья, копии мая­ка, заро­див­ше­го Зону X — на двух побе­ре­жьях, раз­де­лен­ных чер­ной поло­сой моря — био­лог смот­рит на то, как ее двой­ник при­бли­жа­ет­ся к ней с дру­гой сто­ро­ны, при­ко­ван­ная его «чудо­вищ­ным вели­ко­ле­пи­ем», «мно­же­ством све­тя­щих­ся глаз» — «живы­ми созвез­ди­я­ми, вырван­ны­ми из ноч­но­го неба»… «В этом мно­же­стве виде­ла то, что виде­ли они [гла­за]. Она виде­ла себя, сто­я­щую там и смот­ря­щую вниз. Она виде­ла, что био­лог теперь суще­ство­ва­ла во мно­же­стве мест и ланд­шаф­тов, дру­гих гори­зон­тов, соби­ра­ю­щих­ся в раз­мы­тую и рас­ту­щую вол­ну» — «одну абстракт­ную Вол­ну на пере­се­че­нии всех кон­крет­ных форм» — «… там была связь». Кос­ми­че­ская любовь к ксе­но­мор­фу, или союз с ним. Фун­да­мен­таль­ная и анни­ги­ли­ру­ю­щая магия чуж­до­го ритма.

Примечания

Amy Areland
Эми Айр­ленд

Австра­лий­ская поэтес­са и фило­соф. Ксено(♀)ландианство, некор­ре­ля­ци­о­нист­ская эсте­ти­ка, науч­ная-фан­та­сти­ка и док­тор­ская в Уни­вер­си­те­те Ново­го Южно­го Уэльса.

unsw.academia.edu/AmyIreland

Последние посты

Архивы

Категории