Иран, величайшее из неудобств

Об извечном молчании современных левых

Нач­ну с того, что может пока­зать­ся лири­че­ским отступ­ле­ни­ем, — со ста­ро­го вос­по­ми­на­ния о теле­про­грам­мах, кото­рые рань­ше вызы­ва­ли улыб­ку на наших лицах. Они так­же сжа­то смо­де­ли­ро­ва­ли тот поли­ти­че­ский рефлекс, кото­рый непре­стан­но дает о себе знать в Иране.

Когда я был несколь­ко помо­ло­же, в Иране кру­ти­ли сери­ал под назва­ни­ем Rooz Roozegari («Одна­жды…», 1991–1992). Он стал насто­я­щим фено­ме­ном — дей­стви­тель­но пре­вос­ход­ный, сери­ал нес в себе то ред­кое соче­та­ние юмо­ра и неж­но­сти, кото­рое порой дости­га­ет­ся в попу­ляр­ном искус­стве, будучи при этом избав­лен от лжи о про­вин­ци­аль­ном наси­лии. Для чело­ве­ка из Шира­за, то есть с юга, даже силь­ный мест­ный акцент не казал­ся натя­ну­тым при­укра­ши­ва­ни­ем не-теге­ран­цев, а слу­жил отра­же­ни­ем жиз­ни из серд­ца Ира­на; нако­нец-то отме­нен образ город­ско­го жите­ля из сто­ли­цы с пра­виль­ным про­из­но­ше­ни­ем и пока­за­но, как фор­ми­ру­ет­ся поли­ти­че­ский инстинкт вда­ли от офи­ци­о­за. Эпо­пея, кру­тя­ща­я­ся не вокруг Теге­ра­на, повест­во­ва­ла о рево­лю­ции, созрев­шей в нед­рах наро­да, кото­ро­го мож­но бы услов­но назвать мел­кой бур­жу­а­зи­ей, с силь­ны­ми сель­ски­ми гово­ра­ми, отсут­ству­ю­щи­ми в исто­ри­че­ских книгах.

Спу­стя годы тот же самый режис­сер снял сери­ал Tofang‑e Sarpor («Заря­жа­е­мое с дула ружье», 2002–2003). Мно­гие ожи­да­ли чего-то столь же игри­во­го, быть может, слег­ка комич­но­го или полу­пост­мо­дер­нист­ско­го. Вме­сто это­го сери­ал ока­зал­ся крайне мрач­ным, даже чуть ли не до моз­га костей без­жа­лост­ным. Мне запом­ни­лась не столь­ко его сюжет­ная линия, сколь­ко струк­ту­ра. Дерев­ня хочет авто­но­мии. Люди гово­рят на язы­ке неза­ви­си­мо­сти и сопро­тив­ле­ния. Целый ряд сопер­ни­ков сорев­ну­ют­ся за лидер­ство: свя­щен­но­слу­жи­тель, ста­ро­ста дерев­ни, обра­зо­ван­ный чело­век и дру­гие. Сна­ча­ла в сери­а­ле чув­ству­ет­ся энер­гия кол­лек­тив­но­го нача­ла, и все долж­но бы пой­ти по рево­лю­ци­он­но­му пла­ну. Затем выяв­ля­ет­ся ковар­ная зако­но­мер­ность — лиде­ры боль­ше мелят язы­ком, неже­ли что-либо орга­ни­зу­ют. Сель­ским жите­лям оста­ет­ся лишь слу­шать и ждать. Затем нако­нец при­бы­ва­ет внеш­няя сила — импер­ская армия, окку­пан­ты, — и уни­что­жа­ет все с жесто­ко­стью, при­зван­ной сло­мать саму при­выч­ку упо­вать на спра­вед­ли­вость, наде­ять­ся на нее. Пыт­ки ста­но­вят­ся зре­ли­щем, когда глав сопро­тив­ле­ния ведут на воз­вы­шен­ность, что­бы сбро­сить с нее. Те, кто выжи­ва­ет, долж­ны про­хо­дить через подоб­ные испы­та­ния сно­ва и сно­ва, и еже­ли вдруг по счаст­ли­во­му сте­че­нию обсто­я­тельств они все же выжи­ва­ют, то их тела все­гда в ито­ге будут рас­топ­та­ны лошадь­ми ино­стран­ных захват­чи­ков. Одним сло­вом, нака­за­ние ста­но­вит­ся поуче­ни­ем для всей нации. Вы все вре­мя жде­те пере­ло­ма — неко­го окон­ча­тель­но­го вос­ста­ния, катар­си­са, момен­та, когда дерев­ня возь­мет судь­бу в свои руки. Но сери­ал отка­зы­ва­ет­ся от уте­ше­ния и окон­ча­тель­но­го катар­си­са в виде пра­во­су­дия. Ника­ко­го спа­се­ния через про­буж­де­ние. Есть толь­ко урок, что спа­се­ние при­дет отку­да-то еще — или не при­дет вовсе.

В моло­до­сти я вос­при­ни­мал эти исто­рии как раз­во­ра­чи­ва­ю­ще­е­ся про­ро­че­ство, все более напо­ми­на­ю­щее исто­ри­че­ский диа­гноз. Речь о выучен­ной бес­по­мощ­но­сти, рас­ту­щей внут­ри дол­го­го уют­но­го пре­бы­ва­ния под вла­стью. Слов­но в шко­ле тра­вят ребен­ка, и у него име­ет­ся лишь два выхо­да, хоро­шо нам зна­ко­мых: либо пожа­ло­вать­ся стар­шим, что­бы они нака­за­ли более круп­но­го зади­ру; либо подру­жить­ся с дру­гим хули­га­ном и попро­сить его избить вра­га вме­сто него само­го. Как бы то ни было, дей­ствие и агент­ность пере­да­ют­ся на аут­сор­синг. Вот ты спас­ся, но в ито­ге не повзрос­лел. Выжил, но не научил­ся сто­ять за себя без посто­рон­ней помо­щи… Тако­ва исто­рия совре­мен­но­го Ирана.

Одна­ко ожи­да­ние помо­щи со сто­ро­ны — вовсе не сугу­бо иран­ская осо­бен­ность, а раз­но­вид­ность поли­ти­че­ско­го обу­слов­ли­ва­ния, вос­про­из­во­ди­мо­го через цик­лы репрес­сий, пере­во­ро­тов, ино­стран­ных вме­ша­тельств, про­валь­ных реформ и повто­ря­ю­щих­ся нака­за­ний за кол­лек­тив­ную само­ор­га­ни­за­цию. И со вре­ме­нем гори­зонт вся­кой агент­но­сти сво­дит­ся к двум фан­та­зи­ям: у нас либо «лагерь» режи­ма — либо кого-то дру­го­го; либо внут­рен­нее гос­под­ство — либо избав­ле­ние извне; либо вождь изнут­ри — либо ино­стран­ный спа­си­тель. В любом слу­чае пра­ви­ла одни и те же. Кто-то дру­гой дол­жен спа­сти вас, ина­че вы про­па­де­те на этом дол­гом пути от зем­ли до вер­ши­ны руин, отку­да вас столк­нут на поги­бель. А если каким-то чудом вы выжи­ве­те со сло­ман­ны­ми костя­ми, вас все­гда могут рас­топ­тать лоша­ди захватчика.

Бипо­ляр­ность Саса­ни­дов и Сефе­ви­дов — это не два отдель­ных бло­ка, а кон­ти­ну­ум. В раз­ные момен­ты власть в боль­шей сте­пе­ни опи­ра­ет­ся на один из этих реги­стров. Порой рито­ри­ка скло­ня­ет­ся к доис­лам­ско­му импер­ско­му обра­зу — к слав­но­му Ира­ну, кото­рый в конеч­ном ито­ге пре­вра­тил­ся в рели­ги­оз­ную пыточ­ную каме­ру для про­стых людей. А порой она скло­ня­ет­ся к дву­на­де­сят­ни­че­ско­му шииз­му в сефе­вид­ском сти­ле и его кле­ри­каль­ной архи­тек­ту­ре¹. Но кон­ти­ну­ум все еще может функ­ци­о­ни­ро­вать как пато­ло­ги­че­ский син­дром, про­еци­руя вме­сте с тем види­мость функ­ци­о­ни­ру­ю­щей циви­ли­за­ции. Оба полю­са выгля­дят про­ти­во­по­лож­ны­ми и про­дви­га­ют­ся как вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щие иден­тич­но­сти, но они име­ют общие болез­нен­ные кор­ни, кото­рые пред­став­ля­ют собой шаб­лон сакра­ли­зо­ван­ной вла­сти, воз­вы­шен­ную фор­му госу­дар­ства, кара­тель­ную тео­ло­гию поряд­ка и глу­бо­кую при­выч­ку пре­вра­щать суве­ре­ни­тет в рели­ги­оз­ную гипер­дра­му. Оппо­зи­ция — не выход из ситу­а­ции; к сожа­ле­нию, это дол­го­сроч­ная исто­ри­че­ская эстафета.

Вот поче­му самые серьез­ные попыт­ки про­ти­во­сто­ять этой уко­ре­нив­шей­ся пато­ло­гии в совре­мен­ном Иране не огра­ни­чи­ва­лись кри­ти­кой одно­го полю­са. Они пыта­лись разо­рвать саму эста­фе­ту, и обе столк­ну­лись с одной и той же маши­не­ри­ей при­тес­не­ния и захвата.

Первую попыт­ку мож­но обо­зна­чить име­нем Ахма­да Кесра­ви. О его про­ек­те часто вспо­ми­на­ют как о ярост­ном наступ­ле­нии на шиизм Сефе­ви­дов, кото­рый он счи­тал сущим суе­ве­ри­ем, кле­ри­каль­ной вла­стью и фик­са­ци­ей, всё не даю­щей Ира­ну модер­ни­зи­ро­вать­ся сооб­раз­но сво­ей исто­рии. В непри­я­тии шииз­ма Кесра­ви мно­го муже­ства, одна­ко в ито­ге оно наты­ка­ет­ся на внут­рен­ний пре­дел — отвер­гая один из полю­сов, он оста­ет­ся в ловуш­ке поляр­но­сти, под­хо­дя к шиит­ско­му исла­му в первую оче­редь как ко вра­гу, над кото­рым надо одер­жать верх, а не как к исто­ри­че­ско­му обра­зо­ва­нию, кото­рое нуж­но про­ана­ли­зи­ро­вать и пере­ра­бо­тать изнут­ри. Эта пози­ция сде­ла­ла Кесра­ви уяз­ви­мым для кле­ри­каль­но­го аппа­ра­та, кото­рый сумел заклей­мить его как аут­сай­де­ра и пре­да­те­ля-веро­от­ступ­ни­ка, и оста­ви­ла его без защи­ты со сто­ро­ны госу­дар­ства, черес­чур трус­ли­во­го, что­бы хоть как-то его защи­тить. Кесра­ви был убит, но столь же пока­за­тель­но то, что так назы­ва­е­мый свет­ский поря­док того вре­ме­ни не отсто­ял его, не удо­сто­ил его чести и даже не хотел, что­бы их лице­зре­ли рядом. Госу­дар­ство боя­лось вла­сти духо­вен­ства, боя­лось соци­аль­ной реак­ции и той самой ясно­сти, кото­рую Кесра­ви при­ну­дил обще­ствен­ность уви­деть. Его смерть слу­жит при­ме­ром того, как дво­рец царя и рели­ги­оз­ная кафед­ра схо­дят­ся, когда их общий инте­рес заклю­ча­ет­ся в том, что­бы сохра­нить эста­фе­ту нетро­ну­той, а не раз­ру­шить ее.

Вто­рую попыт­ку име­ну­ет Али Шари­а­ти, кото­рый посту­пил ина­че — не отре­ка­ясь от ислам­ско­го реги­стра, а рас­ще­пив его изнут­ри. Кон­траст меж­ду крас­ным шииз­мом и чер­ным шииз­мом для него — это не про­сто лозунг, а рево­лю­ци­он­ный указ, кото­рый опи­ра­ет­ся на социо­ло­ги­че­ский ана­лиз совре­мен­но­го Ира­на и к тому же нахо­дит­ся под силь­ным вли­я­ни­ем его быв­ше­го учи­те­ля Жор­жа Гур­ви­ча. Крас­ный шиизм озна­ча­ет бун­тар­ское, эга­ли­тар­ное и исто­ри­че­ское про­чте­ние тра­ди­ции; чер­ный шиизм — фор­му сефе­вид­ско­го кле­ри­каль­но­го госу­дар­ства, кото­рое пре­вра­ща­ет веру в послу­ша­ние, тра­ур в поли­ти­че­скую ане­сте­зию, а бого­сло­вие — в инстру­мент управ­ле­ния. Али Шари­а­ти сде­лал став­ку на то, что из эста­фе­ты мож­но вый­ти путем не отри­ца­ния ислам­ско­го насле­дия, а его пере­осмыс­ле­ния в каче­стве рево­лю­ци­он­ной грам­ма­ти­ки и отво­е­ва­ния его у кле­ри­каль­ной моно­по­лии любой ценой.

Тем не менее судь­ба этой став­ки и чрез­мер­ное идео­ло­ги­че­ское инве­сти­ро­ва­ние в так назы­ва­е­мый эман­си­па­тор­ный этос, кото­рый пред­по­ло­жи­тель­но внут­ренне при­сущ исла­му, поучи­тель­ны. Шари­а­ти пре­ду­пре­ждал о кле­ри­каль­ном исла­миз­ме и захва­те рево­лю­ции духо­вен­ством. Несмот­ря на это кле­ри­каль­ное госу­дар­ство, воз­ник­шее после 1979 года, все же смог­ло кооп­ти­ро­вать его, при­чем сде­ла­ло это без­жа­лост­но². Оно погло­ти­ло вся­кий запал и отбро­си­ло пре­ду­пре­жде­ние. Оно заим­ство­ва­ло рево­лю­ци­он­ный вока­бу­ляр, одно­вре­мен­но созда­вая ту самую тира­ни­че­скую маши­ну, кото­рой он так боял­ся. Если Кесра­ви пока­зы­ва­ет, как подав­ля­ет­ся непри­я­тие, то Шари­а­ти демон­стри­ру­ет, как мож­но под­чи­стую пере­хва­тить переосмысление.

Дело тут не про­сто в том, что Иран раз­ры­ва­ет­ся меж­ду дву­мя иден­тич­но­стя­ми. Более глу­бо­кая про­бле­ма состо­ит в том, что обе мож­но при­ве­сти в соот­вет­ствие с одной и той же суве­рен­ной фор­мой, и фор­ма эта веч­но выжи­ва­ет, пред­ла­гая нам толь­ко два выхо­да: до- или постислам­скую фан­та­зию о рестав­ра­ции либо кле­ри­каль­ную тео­кра­ти­че­скую судь­бу Dune-pilled мес­сии, кото­рый еще не при­шел. Эста­фе­та уве­ко­ве­чи­ва­ет себя — и обще­ству гово­рят, что оно долж­но веж­ли­во ука­зать, какой из двух наря­дов предпочитает.

Один мой друг выра­зил всё крайне точ­но. Нам нужен сре­дин­ный путь³. Он дол­жен сто­ять меж­ду непри­я­ти­ем исла­ма Кесра­ви и рево­лю­ци­он­ным пере­осмыс­ле­ни­ем Шари­а­ти. Он не может про­сто объ­явить вой­ну тра­ди­ции, будь то доис­лам­ской или ислам­ской, пото­му что в таком слу­чае мы име­ем дело с еще одной пози­ци­ей чисто­ты и дадим кле­ри­каль­но­му поряд­ку лег­ко­го вра­га, про­тив кото­ро­го мож­но моби­ли­зо­вать­ся. Он так­же не может про­сто пере­осмыс­лить тра­ди­цию и наде­ять­ся на луч­шее: пере­осмыс­ле­ние без инсти­ту­ци­о­наль­ной пере­строй­ки под­вер­га­ет­ся рис­ку погло­ще­ния и ней­тра­ли­за­ции. Сред­ний тер­мин здесь был бы исто­ри­че­ским и орга­ни­за­ци­он­ным про­ек­том. Он рас­смат­ри­вал бы кон­ти­ну­ум Саса­ни­дов и Сефе­ви­дов в каче­стве полит­тех­но­ло­гии, а затем спра­ши­вал, как пере­стро­ить суве­ре­ни­тет, пра­во, обра­зо­ва­ние и пуб­лич­ную дис­кус­сию таким обра­зом, что­бы власть боль­ше не была сакра­ли­зо­ва­на, а ина­ко­мыс­лие не рас­смат­ри­ва­лось как кощунство.

Этот сре­дин­ный путь — не лозунг для отча­яв­ших­ся, а дол­гий труд. Одна­ко это так­же един­ствен­ный спо­соб пре­кра­тить аут­сор­синг спа­се­ния, ведь рефлекс аут­сор­син­га явля­ет­ся не толь­ко навя­зан­ной пси­хо­ло­ги­че­ской при­выч­кой, но и уси­ли­ва­ет­ся инсти­ту­та­ми, кото­рые про­дол­жа­ют пред­став­лять спа­се­ние как нечто даро­ван­ное свы­ше, будь то Импе­ри­ей, или пра­вя­щим свя­щен­но­слу­жи­те­лем, или реши­тель­ным чело­ве­ком из народа.

Такая фор­му­ли­ров­ка про­яс­ня­ет, что постав­ле­но на кар­ту в насто­я­щий момент. Иран сно­ва пере­жи­ва­ет потря­се­ния. Госу­дар­ство отве­ча­ет на про­те­сты смер­то­нос­ной силой, мас­со­вы­ми задер­жа­ни­я­ми, запу­ги­ва­ни­ем и наме­рен­ным отклю­че­ни­ем свя­зи. Даже попыт­ка под­счи­тать чис­ло погиб­ших ста­но­вит­ся борь­бой за леги­тим­ность. Неко­то­рые циф­ры будут пре­уве­ли­че­ны, неко­то­рые зани­же­ны, а неко­то­рые дол­гое вре­мя оста­нут­ся неиз­вест­ны­ми. Эта неопре­де­лен­ность — не повод для мол­ча­ния, а один из инстру­мен­тов режи­ма, кото­рый при­зван опо­зо­рить погиб­ших. Неопре­де­лен­ность — спо­соб отмы­ва­ния без­на­ка­зан­но­сти в темноте.

Я не соби­ра­юсь пре­вра­щать свой текст в пере­чень жесто­ких дея­ний Ислам­ской рес­пуб­ли­ки. Жесто­кость ни нова, ни уди­ви­тель­на — раз­ве что для тех, кто преж­де ни разу не обра­щал вни­ма­ния на то, каким режим был все­гда. Я так­же не соби­ра­юсь отри­цать здесь ино­стран­ное вме­ша­тель­ство, некое скры­тое вли­я­ние, оппор­ту­ни­сти­че­скую про­па­ган­ду или стра­те­ги­че­ские жела­ния госу­дарств, кото­рые рас­смат­ри­ва­ют Иран как место для ока­за­ния дав­ле­ния. Ничто из это­го не выдум­ка. Все это часть места, кото­рое я по-преж­не­му назы­ваю сво­им домом.

Что тут ново, так это мол­ча­ние, нере­ши­тель­ность, мораль­ное укло­не­ние со сто­ро­ны запад­ных левых, в осо­бен­но­сти сре­ди той части, что пред­став­ля­ет себя прин­ци­пи­аль­ны­ми анти­им­пе­ри­а­ли­ста­ми, марк­си­ста­ми и наслед­ни­ка­ми почтен­ной рево­лю­ци­он­ной тра­ди­ции. Я пони­маю страх, пита­ю­щий это мол­ча­ние. Иран­ская оппо­зи­ция загряз­не­на. Носталь­гия по доис­лам­ской эпо­хе реаль­на, как и явное объ­еди­не­ние тех, кто раз­ма­хи­ва­ет фла­га­ми Изра­и­ля или США, заиг­ры­вая с фан­та­зи­я­ми об осво­бож­де­нии, сули­мом санк­ци­я­ми, или же скры­той эска­ла­ции. Давай­те даже не начи­нать гово­рить тут о насле­дии исла­мо-марк­сиз­ма, о кото­ром пре­ду­пре­ждал в сво­их тюрем­ных пись­мах иран­ский Анто­нио Грам­ши — Бижан Джа­за­ни. Все эти тече­ния суще­ству­ют и не при­но­сят поль­зы. Они так­же поли­ти­че­ски удоб­ны для тех, кто ищет повод отвернуться.

Запад­ные левые часто гово­рят, что ситу­а­ция слож­на: есть монар­хи­сты, изгнан­ни­ки, реак­ци­он­ные эми­гран­ты. Есть ино­стран­ная аги­та­ция. Есть Изра­иль и есть США. А посе­му луч­ше от все­го это­го бес­по­ряд­ка дер­жать­ся подаль­ше. Иран­ские рево­лю­ции, если угод­но, не кошер­ны. Такая пози­ция пред­став­ля­ет­ся в каче­стве уче­ной утон­чен­но­сти, обра­зо­ван­ной осто­рож­но­сти и эти­че­ско­го отка­за от инстру­мен­та­ли­за­ции. Но сто­ит мне услы­шать сло­во «слож­ный» или «запу­тан­ный» в этих кон­текстах, я слы­шу так­же вот что: тру­сость. Тако­ва поли­ти­ка неза­пят­нан­ных пер­ча­ток, жела­ние сохра­нить руки чисты­ми, отка­зы­ва­ясь касать­ся сует­ной сути исто­рии. Спо­соб блю­сти мораль­ную гиги­е­ну, воз­дер­жи­ва­ясь от поли­ти­че­ских суж­де­ний, раз­но­вид­ность глу­бо­ко­го мало­ду­шия, кото­рая счи­та­ет себя сино­ни­мом муд­ро­сти и исто­ри­че­ской зрелости.

Гегель дал имя это­му созна­нию, назвав его «пре­крас­но­ду­ши­ем». Пре­крас­ная душа хочет ско­рее чисто­ты, а не пре­об­ра­зо­ва­ния, невин­но­сти, а не ответ­ствен­но­сти. Она избе­га­ет дей­ствий, ведь дей­ствия все­гда риску­ют обра­тить­ся в фор­му соуча­стия. Пре­крас­ная душа осуж­да­ет мир с без­опас­но­го рас­сто­я­ния, кото­рое песту­ет ее само­оцен­ку. Она пре­вра­ща­ет невме­ша­тель­ство в доб­ро­де­тель и счи­ты­ва­ет непри­я­тие как кри­ти­ку. Лег­ко иметь чистые руки, когда тебе нико­гда не при­хо­дит­ся при­ка­сать­ся к миру. В наше вре­мя пре­крас­ная душа при­ни­ма­ет кон­крет­ный гео­по­ли­ти­че­ский вид. Вот как зву­чит пре­крас­но­ду­шие: «Я про­тив аме­ри­кан­ско­го импе­ри­а­лиз­ма и про­тив уни­что­же­ния Изра­и­лем Газы, и по этой при­чине все, что может быть пред­став­ле­но как полез­ное для Вашинг­то­на или Тель-Ави­ва, долж­но быть отверг­ну­то или по край­ней мере под­верг­ну­то ост­ра­киз­му». Каж­дое собы­тие про­се­и­ва­ет­ся через един­ствен­ный тре­вож­ный фильтр: «кому это выгод­но?» В каче­стве един­ствен­ных под­лин­ных акто­ров на зем­ле рас­смат­ри­ва­ют­ся госу­дар­ства и спец­служ­бы. Пре­крас­но­ду­шие забы­ва­ет, что люди тоже дей­ству­ют — и что они исте­ка­ют кро­вью, когда дей­ству­ют. Здесь совре­мен­ные левые — не в целом, а как голос — напо­ми­на­ют пра­вых кон­спи­ро­ло­гов, вот толь­ко без все­го того соч­но­го вол­не­ния, кото­рое обыч­но сопро­вож­да­ет тео­рии заго­во­ра. Попро­сту скуч­ная кон­спи­ро­ло­ги­че­ская тяго­мо­ти­на и ниче­го боль­ше, торо­пя­ща­я­ся выучить араб­ский из чув­ства вины после рез­ни в Газе⁴.

Пси­хо­ло­ги­че­ский меха­низм поня­тен. После Газы мно­гие трав­ми­ро­ва­ны, рани­мы, нахо­дят­ся в яро­сти — и это пра­виль­но. Одна­ко трав­ма — не исто­ри­че­ский ком­пас. Трав­ма может сме­шать раз­ли­че­ния и запу­тать суж­де­ния. Может пре­вра­тить поли­ти­ку в колен­ный рефлекс. Все, что выгля­дит бес­по­ря­доч­ным, ста­но­вит­ся запрет­ным, пото­му что может быть исполь­зо­ва­но, непра­виль­но истол­ко­ва­но, экс­плу­а­ти­ро­ва­но. И вот так левые поли­ти­че­ски слеп­нут. Они утра­чи­ва­ют спо­соб­ность отли­чать соли­дар­ность с наро­да­ми от соли­дар­но­сти с госу­дар­ства­ми, силу про­ти­во­сто­ять импе­рии без того, что­бы давать дик­та­ту­рам сво­бо­ду дей­ствий, и осуж­дать одно пре­ступ­ле­ние, не оправ­ды­вая — не отмы­вая — при этом другое.

Мож­но наблю­дать, как эко­си­сте­ма про­па­ган­ды под­пи­ты­ва­ет дан­ный пара­лич. Ходят слу­хи, что ино­стран­ные силы воору­жи­ли про­те­сту­ю­щих. Иран­ские чинов­ни­ки уси­ли­ва­ют эти инси­ну­а­ции, что­бы пере­ло­жить ответ­ствен­ность на внеш­них игро­ков и пред­ста­вить вос­ста­ние как опе­ра­цию, про­во­ди­мую по чужой указ­ке. Ино­стран­ные медиа, свя­зан­ные с ино­стран­ны­ми инте­ре­са­ми, при­бе­га­ют к тем же самым инси­ну­а­ци­ям, что­бы выста­вить себя скры­той силой. Интер­вен­ци­о­ни­сты исполь­зу­ют все это, что­бы оправ­дать эска­ла­цию, а часть запад­ных левых — дабы оправ­дать соб­ствен­ное мол­ча­ние. Они гово­рят: «Погля­ди­те-ка, это все ино­стран­ная аги­та­ция! Не сто­ит гром­ко выра­жать сочув­ствие этим про­те­сту­ю­щим». А затем Хамид Даб­а­ши кри­стал­ли­зу­ет сей замкну­тый пре­крас­но­душ­ный анти­им­пе­ри­а­лизм в про­па­ган­ду для Аль-Джа­зи­ры — теле­ка­на­ла, кото­рый бази­ру­ет­ся в Ката­ре, где нахо­дит­ся одна из круп­ней­ших воен­ных баз США в Перед­ней Азии. Тако­ва конеч­ная цель Даб­а­ши: пре­вра­тить каж­дое вос­ста­ние в заго­вор Мос­са­да, и тогда вам нико­гда не при­дет­ся слы­шать запах кро­ви на улицах.

Имен­но с это­го момен­та исто­ри­че­ская серьез­ность долж­на начи­нать­ся, вме­сто того что­бы завер­шать­ся в пута­ной псев­до­ин­тел­лек­ту­аль­ной педан­тич­но­сти вопро­ша­ний «А что, если…» Ново­сти об ино­стран­ной аги­та­ции — это не откро­ве­ние, а обыч­ный фоно­вый шум совре­мен­ной гео­по­ли­ти­ки. Вопрос в том, оста­ет­ся ли у людей воз­мож­ность дей­ство­вать в этом шуме и может ли вос­ста­ние быть одно­вре­мен­но реаль­ным и внед­рен­ным, мест­ным и интер­на­ци­о­наль­но вовле­чен­ным, эман­си­па­тор­ным по импуль­су и уяз­ви­мым к пере­хва­ту. Если ино­стран­ное вме­ша­тель­ство дис­ква­ли­фи­ци­ру­ет вос­ста­ние, почти ни одно вос­ста­ние не сой­дет за таковое.

Запад­ные левые всё это осо­зна­ют — при усло­вии, что им хочет­ся это осо­зна­вать. Рево­лю­ции про­ис­хо­дят внут­ри меж­ду­на­род­ных систем. Ни один мало-маль­ски серьез­ный исто­рик не сво­дит рево­лю­цию сугу­бо к ино­стран­ной дивер­сии. Но сто­ит зай­ти раз­го­во­ру об Иране, как стан­дар­ты меня­ют­ся. При­сут­ствие оппор­ту­ни­стов ста­но­вит­ся пово­дом для само­устра­не­ния. Любая при­месь ста­но­вит­ся пред­ло­гом для дис­ква­ли­фи­ка­ции, а Иран — вновь местом контр­ре­во­лю­ци­он­ных при­ви­ле­гий для совре­мен­ных левых. Имен­но поэто­му 1979 год по-преж­не­му стран­но отсут­ству­ет во мно­гих левых кано­нах. Иран­ская рево­лю­ция соста­ви­ла огром­ный исто­ри­че­ский раз­рыв на пла­не­тар­ном уровне. Она реор­га­ни­зо­ва­ла реги­он, пере­стро­и­ла гло­баль­ную поли­ти­ку и собра­ла раз­но­род­ные силы — ком­му­ни­стов, наци­о­на­ли­стов, исла­ми­стов, рабо­чих, сту­ден­тов, мень­шин­ства и мно­гих дру­гих. Затем она поро­ди­ла тео­кра­ти­че­ское госу­дар­ство, кото­рое погло­ти­ло сво­их сопер­ни­ков и пере­пи­са­ло обще­ствен­ную жизнь через репрес­сии и пожи­ра­ние соб­ствен­ных детей. Сей итог пуга­ет пре­крас­ную душу, ведь он застав­ля­ет ее думать о том, что ей не хоте­лось бы усва­и­вать. Рево­лю­ции могут быть реаль­ны­ми — и все же быть узур­пи­ро­ван­ны­ми. Эман­си­па­тор­ны­ми по импуль­су — и ката­стро­фи­че­ски­ми по инсти­ту­ци­о­наль­ным резуль­та­там. Рево­лю­ци­он­ная тра­ди­ция, неспо­соб­ная выдер­жать эту мысль, — вовсе не рево­лю­ци­он­ная тра­ди­ция, а пред­по­чте­ние гол­ли­ву­да, то есть жела­ние неза­пят­нан­ных геро­ев и чистых кон­цо­вок. Тако­ва рево­лю­ция как ико­на, а не рево­лю­ция как исто­рия. Если же совре­мен­ные левые и впрямь заин­те­ре­со­ва­ны исклю­чи­тель­но в чистень­ких рево­лю­ци­ях, вме­сто это­го им сле­до­ва­ло бы смот­реть и обсуж­дать фильм «Мат­ри­ца: Революция».

Бунт — это не риту­ал очи­ще­ния, а борь­ба за то, кто будет уста­нав­ли­вать огра­ни­че­ния кол­лек­тив­ной жиз­ни. Если вы отвер­га­е­те каж­дое вос­ста­ние, кото­рое рис­ку­ет зара­зить­ся некой при­ме­сью, вы не ради­ка­лы, а про­сто-напро­сто выби­ра­е­те режи­мы, наи­бо­лее искус­но созда­ю­щие зара­же­ние и улов­ки. При­сут­ствие пара­зи­тов не отме­ня­ет реаль­ность хозя­и­на. Мир не тре­бу­ет от кого-либо быть чистым. Он спра­ши­ва­ет, може­те ли вы по-преж­не­му отли­чить вос­ста­ние от его подав­ле­ния, людей от зна­мен, раз­ве­ва­ю­щих­ся над их голо­ва­ми. Мол­ча­ние — вме­ша­тель­ство по умол­ча­нию. Левые, кото­рые могут гово­рить толь­ко тогда, когда исто­рия в поряд­ке, — не левые, а экс­по­на­ты в есте­ствен­ном музее пра­виль­ных чувств.

Наря­ду с мета­ни­я­ми левых некую уве­рен­ность при­об­ре­та­ет дру­гой дис­курс, откры­то контр­ре­во­лю­ци­он­ный, даже когда он при­тво­ря­ет­ся, что гово­рит на язы­ке осво­бож­де­ния. Это дис­курс о раз­де­ле­нии, фраг­мен­та­ции и «усад­ке» госу­дар­ства. Аргу­мен­та­ция зву­чит так: может, будет непло­хо, если Иран поте­ря­ет нынеш­ние гра­ни­цы; может, будет непло­хо, если он раз­де­лит­ся на управ­ля­е­мые части. Азер­бай­джан­ские про­вин­ции и тюр­ки отде­ля­ют­ся на севе­ро-запа­де. Систан­ская и белуд­жи­стан­ская про­вин­ции отде­ля­ют­ся на юго-восто­ке. Курд­ские реги­о­ны вос­ста­нав­ли­ва­ют авто­но­мию. Осталь­ная часть ста­но­вит­ся съе­жив­шим­ся обра­зо­ва­ни­ем, не пред­став­ля­ю­щим гео­по­ли­ти­че­ской угро­зы. Логи­ка боль­ше не ута­и­ва­ет­ся. Еди­ный Иран пред­став­ля­ет собой гео­ст­ра­те­ги­че­ское пре­пят­ствие для мно­гих дер­жав: для Изра­и­ля, США, а так­же для Рос­сии и Китая, даже когда эти госу­дар­ства высту­па­ют в роли парт­не­ров и покро­ви­те­лей Ира­на. Боль­шой целост­ный Иран — это актор. Раз­де­лен­ный Иран — все­го-навсе­го территория.

Ино­гда эта фан­та­зия изла­га­ет­ся с почти комич­ным циниз­мом. Люди рас­смат­ри­ва­ют гео­по­ли­ти­ку как шах­ма­ты и пред­по­ла­га­ют, что луч­ший ход — не играть по пра­ви­лам, а вооб­ще убрать фигу­ру с дос­ки. Эта фигу­ра — Иран. Цель состо­ит не в том, что­бы помочь иран­цам постро­ить демо­кра­тию, а в том, что­бы Иран стра­те­ги­че­ски исчез. Рито­ри­че­ское обос­но­ва­ние всем пре­крас­но извест­но: Иран нико­гда не суще­ство­вал, это лишь рых­лый пучок этно­сов и народ­но­стей, нахо­дя­щих­ся в посто­ян­ном кон­флик­те, удер­жи­ва­е­мых вме­сте силой, а его един­ство — фик­ция. Поэто­му рас­чле­не­ние — попро­сту реаль­ность, кото­рая в конеч­ном ито­ге утвер­жда­ет себя.

Это чистой воды оппор­ту­низм. Каж­дое совре­мен­ное наци­о­наль­ное госу­дар­ство в неко­то­ром смыс­ле выду­ман­но. Каж­дая наци­о­наль­ная иден­тич­ность пред­став­ля­ет собой смесь мифа, адми­ни­стра­тив­но­го управ­ле­ния, при­нуж­де­ния и пере­жи­ва­е­мой реаль­но­сти. Если мож­но рас­пу­стить Иран, объ­явив его фик­тив­ным, тому же само­му мож­но под­верг­нуть прак­ти­че­ски любую стра­ну. Одна­ко никто не спе­шит пуб­ли­ко­вать эссе о вымыш­лен­но­сти гра­ниц, когда эти гра­ни­цы защи­ща­ют их соб­ствен­ные пред­по­чте­ния. Вре­мя и цель гово­рят о том, что про­ис­хо­дит на самом деле. Сна­ча­ла вы кон­цеп­ту­аль­но рас­тво­ря­е­те объ­ект. Затем вы раз­ла­мы­ва­е­те его поли­ти­че­ски. Затем вы назы­ва­е­те это раз­ру­ше­ние осво­бож­де­ни­ем от тира­нии. Даже самые злоб­ные поли­ти­че­ские акто­ры нашей исто­рии не при­бе­га­ли к тако­му цинич­но­му умозаключению.

Еще одна рито­ри­ка сопро­вож­да­ет тенью фан­та­зию о раз­де­ле­нии, стре­мясь сде­лать Иран недо­стой­ным даже про­сто сим­па­тии. Она нашеп­ты­ва­ет, буд­то бы Иран по сути сво­ей нацист­ский, что это стра­на, пол­ная наци­стов. Она гово­рит, что назва­ние «Иран» свя­за­но со сло­вом «арий­ский» — сле­до­ва­тель­но, это стра­на арий­ско­го брат­ства, а зна­чит, по при­ро­де сво­ей фашист­ская. Тако­ва исто­ри­че­ская негра­мот­ность, замас­ки­ро­ван­ная под мораль­ную ясность. Дан­ная рито­ри­ка так­же стра­те­ги­че­ски полез­на, пото­му что пре­вра­ща­ет насе­ле­ние в загряз­ни­те­ля, а вся­кое состра­да­ние к нему — в нечто глу­бо­ко подо­зри­тель­ное. Да, в Иране в XX веке были груп­пы, явно свя­зан­ные с нацистами.

Одним из ярких при­ме­ров здесь слу­жит СОМКА, кото­рая назы­ва­ла себя Наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­ской рабо­чей пар­ти­ей Ира­на и заим­ство­ва­ла визу­аль­ные моти­вы Фара­ва­ха­ра («окры­лен­но­го солн­ца» зоро­аст­риз­ма) и евро­пей­ско­го фашиз­ма, а так­же идео­ло­ги­че­скую пози­цию послед­не­го в соче­та­нии с улич­ны­ми запу­ги­ва­ни­я­ми маче­те. СОМКА гро­теск­но ими­ти­ро­ва­ла нацист­ский обра­зец, в том чис­ле в ико­но­гра­фии, при­зван­ной отра­зить как иран­скую древ­ность, так и эсте­ти­ку сва­сти­ки. Ее суще­ство­ва­ние не сек­рет, но и не явля­ет­ся наци­о­наль­ной сутью. СОМКА была мар­ги­наль­ной фор­ма­ци­ей, кус­ком импор­ти­ро­ван­но­го идео­ло­ги­че­ско­го мусо­ра, и она нико­гда не пред­став­ля­ла слож­ность иран­ско­го обще­ства — не боль­ше, чем любая мар­ги­наль­ная фашист­ская кли­ка пред­став­ля­ет народ, на кото­ром она пыта­ет­ся паразитировать.

Име­лись в том чис­ле и уль­тра­на­ци­о­на­ли­сти­че­ские тече­ния, кото­рые не были про­сто кло­на­ми наци­стов, но все же мог­ли ска­тить­ся к созда­нию мифов об исклю­чи­тель­но­сти, в осо­бен­но­сти под дав­ле­ни­ем и из-за уни­же­ния. Пани­ран­ское дви­же­ние и его пар­тий­ные ответв­ле­ния плоть от пло­ти ланд­шаф­та ХХ века. В неко­то­рых руках язык тер­ри­то­ри­аль­ной целост­но­сти и иран­ско­го един­ства может стать пара­но­и­даль­ным и под­го­то­вить поч­ву для авто­ри­тар­ных соблаз­нов. В дру­гих руках рито­ри­ка может выгля­деть как защит­ная реак­ция на ино­стран­ное вме­ша­тель­ство, угро­зы раз­де­ла и жиз­нен­ный опыт стра­ны, нахо­дя­щей­ся под гне­том. Здесь сто­ит вспом­нить Komiteh Mojazat⁵. Вот поэто­му нечест­но рас­смат­ри­вать любое из этих тече­ний как дока­за­тель­ство того, что Иран сам по себе явля­ет­ся фашист­ским. Исто­ри­че­ская ситу­а­ция порож­да­ет про­ти­во­ре­чи­вые поли­ти­че­ские фор­мы, и один и тот же сло­варь может быть исполь­зо­ван как для сопро­тив­ле­ния, так и для реакции.

Да, совре­мен­ная исто­рия Ира­на содер­жит реак­ци­он­ные уль­тра­на­ци­о­на­ли­сти­че­ские эле­мен­ты — как и почти вся­кая совре­мен­ная исто­рия. Но ничто из это­го не дела­ет Иран нацист­ской стра­ной. И ничто не дает пра­ва счи­тать, что Иран дол­жен быть раз­дроб­лен или уда­лен с поли­ти­че­ской аре­ны. Лени­вое наве­ши­ва­ние ярлы­ков — лишь при­выч­ный трюк, посколь­ку оно под­ме­ня­ет ана­лиз полу­дур­ным мораль­ным клей­ме­ни­ем, а затем исполь­зу­ет это клей­мо, что­бы оправ­дать то, что и без того желалось.

Теперь мы можем лице­зреть пол­ный круг. Внут­ри Ира­на режим систе­ма­ти­че­ски уби­ва­ет и тер­ро­ри­зи­ру­ет, созда­вая неопре­де­лен­ность, при­бе­гая к инфор­ма­ци­он­ной бло­ка­де как к рас­счи­тан­но­му инстру­мен­ту лик­ви­да­ции. Вне Ира­на фан­та­зе­ры о рестав­ра­ции в сти­ле Саса­ни­дов и Сефе­ви­дов при­гла­ша­ют само­го боль­шо­го зади­ру в ком­на­ту и назы­ва­ют это осво­бож­де­ни­ем. Вне Ира­на гео­по­ли­ти­че­ские стра­те­ги гово­рят о раз­де­ле­нии и усад­ке и назы­ва­ют это реа­лиз­мом. И опять-таки, вне Ира­на ряд запад­ных левых ухо­дит в мол­чан­ку, назы­вая ее анти­им­пер­ской предо­сто­рож­но­стью, при этом отка­зы­ва­ясь про­во­дить раз­ли­чие меж­ду соли­дар­но­стью с наро­да­ми и сою­зом с государствами.

Все эти пози­ции лишь выгля­дят по-раз­но­му, а так они укреп­ля­ют друг дру­га. Режим исполь­зу­ет нар­ра­ти­вы о зару­беж­ных заго­во­рах с тем, что­бы оправ­дать наи­бо­лее жесто­кие при­тес­не­ния. Рестав­ра­ци­он­ные амби­ции под­твер­жда­ют вер­сию режи­ма. Фан­та­зии о раз­де­ле­нии рас­смат­ри­ва­ют иран­цев как сырье, кото­рое мож­но пере­рас­пре­де­лить. Мол­ча­ние же левых созда­ет про­стран­ство для все­го это­го дерь­ма. Мол­ча­ние — это вме­ша­тель­ство по умол­ча­нию. Оно остав­ля­ет поле для наи­худ­ших претендентов.

Имен­но здесь у запад­ных левых име­ет­ся зада­ча — при усло­вии, что эти левые хотят не про­сто жести­ку­ли­ро­вать и цере­мо­нить­ся. Они долж­ны пере­стать вести себя так, буд­то един­ствен­но мораль­ны­ми при­чи­на­ми явля­ют­ся те, кото­рые выстав­ля­ют себя в иде­аль­ном све­те. Если ваша поли­ти­ка не может выдер­жать нечи­сто­ты, то она не может выдер­жать реаль­но­сти. Иран не из тех слу­ча­ев, кото­рые про­ве­ря­ют, чиста ли ваша душа. Он про­ве­ря­ет, може­те ли вы мыс­лить исто­ри­че­ски, когда уби­ва­ют людей и обры­ва­ют связь.

Как бы выгля­де­ла пози­ция не-пре­крас­но­ду­шия? Она нача­лась бы с двой­но­го отка­за. Она не при­ня­ла бы наси­лия Ислам­ской рес­пуб­ли­ки, опи­ра­ю­щей­ся на мен­таль­ность пала­ча. Она отверг­ла бы импер­ские реше­ния — изну­ри­тель­ные санк­ции, при­во­дя­щие к обни­ще­нию граж­дан­ско­го насе­ле­ния, и фан­та­зии о раз­де­ле­нии, упа­ко­ван­ные в гума­низм. Она отверг­ла бы про­ек­ты рестав­ра­ции, близ­кие к Саса­ни­дам, кото­рые пере­да­ют власть внеш­ним силам. Она отверг­ла бы тре­бо­ва­ние чисто­ты, кото­рое дела­ет мол­ча­ние похо­дя­щим на доб­ро­де­тель. Это двой­ное непри­я­тие — не сиде­ние на забо­ре. Это не пози­ция над схват­кой, а наста­и­ва­ние на раз­ли­чии меж­ду соли­дар­но­стью с людь­ми или наро­да­ми, с одной сто­ро­ны, и сою­зом с госу­дар­ства­ми и их теня­ми, с другой.

Из это­го раз­ли­чия выте­ка­ют прак­ти­че­ские обя­зан­но­сти. Необ­хо­ди­мо чет­ко гово­рить о при­тес­не­ни­ях, даже если циф­ры оспа­ри­ва­ют­ся, пото­му что оспа­ри­ва­ние — состав­ля­ю­щая мол­ча­ли­во­го наси­лия и соуча­стия. Необ­хо­ди­мо так­же отвер­гать вой­ну как про­яв­ле­ние соли­дар­но­сти, пото­му что мас­сив­ные бое­при­па­сы ред­ко при­но­сят сво­бо­ду, а рас­чле­не­ние — не демо­кра­тия. Необ­хо­ди­мо при­слу­ши­вать­ся к тру­до­вым сетям, жен­ским орга­ни­за­ци­ям, акти­ви­стам из мень­шинств, дис­си­дент­ским орга­ни­за­то­рам и обыч­ным людям, кото­рые, ско­рее все­го, не могут поз­во­лить себе неста­биль­ное под­клю­че­ние к интер­не­ту. Давай­те рас­смат­ри­вать захват как реаль­ный риск, не исполь­зуя его как вето на вос­ста­ние. Наста­ло вре­мя отста­и­вать раз­ни­цу меж­ду вос­ста­ни­ем наро­да и гео­по­ли­ти­че­ским про­ек­том раз­ру­ше­ния, не предо­став­ляя режи­му моно­по­лии на язык суве­ре­ни­те­та, жерт­вен­но­сти и при­твор­ной невин­но­сти, кото­рым он так искус­но поль­зу­ет­ся: «Мы — дети има­ма Хусей­на в Кербеле».

Совре­мен­ные запад­ные левые хотят выиг­рать вре­мя мол­ча­ни­ем, пока не уля­жет­ся пыль, настоль­ко боясь быть исполь­зо­ван­ны­ми гло­баль­ным кон­гло­ме­ра­том импе­рии, что вме­сто это­го поз­во­ля­ют дик­та­ту­ре исполь­зо­вать их самих.

1. Шиизм Сефе­ви­дов не заро­дил­ся как еди­ная пра­во­вер­ная док­три­на две­на­дца­ти има­мов. Когда шах Исма­ил сде­лал шиизм офи­ци­аль­ным веро­ис­по­ве­до­ва­ни­ем, воен­ной опо­рой Сефе­ви­дов слу­жи­ли кызыл­ба­ши, и мно­гие кру­ги кызыл­ба­шей испо­ве­до­ва­ли ино­вер­ную, экс­та­ти­че­скую и силь­но сакра­ли­зо­ван­ную фор­му пре­дан­но­сти, в кото­рой сти­ра­лись гра­ни­цы меж­ду има­мо­ло­ги­ей, суфий­ским хариз­ма­тиз­мом и поли­ти­че­ской лояль­но­стью. Это был мир групп гула̄т (ghulāt ‘рев­ност­ные, край­ние’), чей иди­ом пре­воз­нес Али выше про­сто­го почи­та­ния в боже­ствен­ное, а само­го пра­ви­те­ля пре­вра­тил в ква­зи­са­краль­ную фигу­ру. Ран­нее сефе­вид­ское госу­дар­ство так­же вза­и­мо­дей­ство­ва­ло со ста­ры­ми иран­ски­ми дис­си­дент­ски­ми и син­кре­ти­че­ски­ми тече­ни­я­ми, кото­рые сопро­тив­ля­лись араб­ско­му заво­е­ва­нию и пыта­лись пере­ра­бо­тать ислам, сме­шав его с остат­ка­ми маз­да­из­ма, зоро­аст­риз­ма и мани­хей­ства, что в исто­ри­че­ском вооб­ра­же­нии часто свя­зы­ва­лось с вос­ста­ни­ем хур­ра­ми­тов и таки­ми фигу­ра­ми, как Бабек Хор­рам­дин. Имен­но постоль­ку, посколь­ку ересь кызыл­ба­шей была поли­ти­че­ски взры­во­опас­ной, госу­дар­ство Сефе­ви­дов позд­нее при­сту­пи­ло к стан­дар­ти­за­ции веро­уче­ния, импор­ти­руя и укреп­ляя более закон­ни­че­скую эли­ту дву­на­де­сят­ни­ков из араб­ских шиит­ских цен­тров и сетей, вклю­чая Ирак и Левант, а так­же дис­ци­пли­ни­руя более ран­ние хариз­ма­ти­че­ские обра­зо­ва­ния. Одним из резуль­та­тов это­го ста­ло то, что шиизм Сефе­ви­дов име­ну­ет не веч­ную орто­док­сию, а дли­тель­ный про­цесс госу­дар­ст­востро­е­ния посред­ством док­три­наль­но­го регу­ли­ро­ва­ния. Вот поче­му в совре­мен­ной кри­ти­ке сефе­визм может обо­зна­чать как наци­о­наль­ный про­ект ира­ни­за­ции, так и более позд­ний кле­ри­каль­ный аппа­рат, кото­рый Шари­а­ти зовет «чер­ным шииз­мом», хотя самая ран­няя рели­ги­оз­ная эко­ло­гия Сефе­ви­дов еще не была таким аппа­ра­том. ↵
2. См., напр., тра­ек­то­рию Мур­та­зы Мутах­ха­ри, кото­рый сна­ча­ла всту­пал в дис­кус­сию с про­ек­том Шари­а­ти как серьез­ный собе­сед­ник, а поз­же стал одним из его самых ярых кле­ри­каль­ных про­тив­ни­ков. Сооб­ща­ет­ся, что в пылу поле­ми­ки Мутах­ха­ри назвал Шари­а­ти мал’ун (mal’oun ‘про­кля­тый’) — это суж­де­ние свя­за­но с рез­ким анти­кле­ри­ка­лиз­мом Шари­а­ти и его попыт­кой отнять рево­лю­ци­он­ную власть у семи­нар­ско­го истеб­лиш­мен­та. Поз­же Мутах­ха­ри был убит груп­пой Фор­кан Акба­ра Гудар­зи, и неза­ви­си­мо от того, что еще было постав­ле­но здесь на кар­ту, рас­при вокруг насле­дия Шари­а­ти и его вос­при­я­тия духо­вен­ством ста­ли частью напря­жен­ной поли­ти­че­ской обста­нов­ки, где Мутах­ха­ри стал мише­нью. ↵
3. Я бла­го­да­рен за эти ука­за­ния Мохам­ма­ду Сале­ми. ↵
4. См., напр.: Noorizadeh B. Exit from English: Iran in the political economy of translation // MadaMasr. 14.08.2025. ↵
5. Komiteh Mojazat (часто пере­во­дит­ся как «Коми­тет нака­за­ния» или «Коми­тет воз­мез­дия») был под­поль­ной ячей­кой, сфор­ми­ро­ван­ной в Теге­ране вре­мен кон­ца дина­стии Кад­жа­ров в тени кон­сти­ту­ци­он­ной рево­лю­ции и воен­но­го кри­зи­са. Коми­тет опре­де­лил свою мис­сию как уни­что­же­ние тех, кого он назы­вал пре­да­те­ля­ми и ино­стран­ны­ми аген­та­ми, и в 1916–1917 гг. осу­ще­ствил ряд гром­ких убийств, в том чис­ле убий­ство дея­те­ля зер­но­во­го управ­ле­ния, обви­нен­но­го в спе­ку­ля­ции и снаб­же­нии ино­стран­ных войск в то вре­мя, когда сто­ли­цу охва­ти­ли дефи­цит и голод. В кон­це кон­цов ячей­ка была рас­кры­та и лик­ви­ди­ро­ва­на. Одним из ее осно­ва­те­лей был Ибра­гим Мон­ши­за­де, чей сын Давуд Мон­ши­за­де позд­нее осно­вал СОМКА — само­про­воз­гла­шен­ную наци­о­нал-соци­а­ли­сти­че­скую пар­тию Ира­на. Гене­а­ло­ги­че­ская иро­ния поучи­тель­на, пото­му что кара­тель­ный наци­о­на­лизм, кото­рый пред­став­ля­ет собой сопро­тив­ле­ние в одной исто­ри­че­ской ситу­а­ции, под воз­дей­стви­ем дру­гих фак­то­ров и идео­ло­ги­че­ских эко­но­мий может скло­нить­ся к фашист­ско­му мифо­твор­че­ству и улич­ной поли­ти­ке. ↵