- Оригинал публикации: The Faith of Nick Land
- Перевод: Никита Кутявин
«Видения рая и ада» – так назывался документальный фильм 1994 года от BBC из трех частей, в котором исследовались перспективы и угрозы высокотехнологичного будущего, маячившего на горизонте в эпоху зарождения интернета. В фильме представлены самые выдающиеся деятели той эпохи: титаны Кремниевой долины, такие как Билл Гейтс, влиятельные мыслители смежных отраслей, такие как Говард Рейнгольд и Эстер Дайсон, а также деятели культуры, такие как Дэвид Бирн и Уильям Гибсон. Господствовавшее настроение технооптимистического хайпа контрастировало с жутковатой музыкой, головокружительным монтажем городских пейзажей со всего мира и закадровым голосом рассказчицы – Тильды Суинтон.
Примерно к 30-ой минуте «Видений» появляется менее известная фигура: худощавый, нервный молодой англичанин по имени Ник Ланд, обозначенный лишь как «философ». «Структура общества, структура компаний и структура компьютеров, – заявляет Ланд, лихорадочно жестикулируя, – все они отходят от нисходящей структуры централизованной системы управления… к параллельной, плоской, сетевой системе, в которой изменения происходят снизу вверх».
Сегодня внешняя сторона этого интервью сохранилась в памяти намного лучше, чем то, что именно сказал Ланд. Он сидел в помещении, которое напоминало собой лабораторию викторианской эпохи или подсобные помещения музея естественной истории. Позади него – человеческий скелет и стеклянные витрины с рядами мозгов в колбах, некоторые из которых разрезаны в поперечном сечении. Если сегодня вы впишете в Google запрос «Ник Ланд», то среди первых результатов появятся кадры из этого интервью.
Спустя более чем три десятка лет после «Видений рая и ада» Ланд стал культовой фигурой. Кадр из интервью сохранился в виде мема, потому что он отражает и усиливает ауру, сложившуюся вокруг него. Основная суть его высказываний – что технологии децентрализуют и сглаживают социальные структуры – не сильно отличалась от того, что говорили более известные деятели из Кремниевой долины, такие как Дайсон и Рейнгольд, в своих интервью для «Видений» и в других местах. Откройте любой номер журнала «Wired» того периода, и вы найдете похожие прогнозы. Фон, на котором изображен Ланд, намекает на то, что отличает его от других. За его неподдельным восторгом от цифрового будущего скрывалось готическое, пронизанное предчувствием смерти видение, в котором восторг от нового странным образом был окрашен архаикой и ужасом.
Его недавнее появление на публике вновь возродило обсуждение этих тем. Все началось с того, что несколько недель назад в эфире шоу Такера Карлсона подкастер Конрад Флинн назвал Ланда ключевой фигурой для понимания нынешней траектории технологических инноваций. По словам Флинна, более глубокие мотивы нынешнего бума ИИ кроются не столько в стремлении к прибыли, сколько в оккультных религиозных убеждениях и практиках многих, кто погружен в эту отрасль, и кто стремится использовать эти технологии, чтобы призывать демонов. Флинн утверждал, что философия Ланда подпитывала мрачные амбиции Кремниевой долины в области искусственного интеллекта. Карлсона это заинтриговало и встревожило.
На одном из кадров интервью, который уже стал мемом, мы видим Карлсона, с недоумением смотрящего на «нумограмму», нарисованную Ландом и несколькими его соавторами в конце 1990‑х годов. Этот странный рисунок можно принять за схему электрической цепи, но, как объяснил Карлсону Флинн, это не техническое изображение, а средство мистического общения с миром духов: «Система предсказаний, которую [Ланд] использует для поддержания связи с потусторонним миром, с теми, кого он называет лемурийцами». Карлсон вставляет реплику: «А лемурийцы – это демоны». Флинн подтверждает это: «Слово “лемурийцы” первоначально восходит к римским временам. Оно означало духов. Так вот, это те духи, чей шепот [Ланд] слышит у себя в ушах». По словам Флинна это важно, потому, что идеи Ланда «очень популярны в Силиконовой долине».
Примерно через неделю я поговорил с Ландом по Zoom‑у и спросил его, считает ли он, что его влияние в технологической индустрии настолько велико, как утверждает Флинн. Он сказал, что «понятия не имеет» и не поддерживает регулярных контактов ни с кем из ее представителей. Но, как он мне напомнил, если принимать его мысли всерьез, это практически не имеет значения. Если Флинн и Карлсон опасаются, что «у меня под воздействием наркотиков возникла эта безумная мысль, которая затем распространилась по Кремниевой долине и обрела влияние», то они «не видят всей картины. Картина совершенно обратная. Всё это возвращается к нам из будущего».
Ланд лишь повторил идею, которая зрела у него более 30 лет. Вот как он выразился в эссе 1993 года под названием «Машинное желание»: «То, что человечеству представляется историей капитализма, на самом деле является вторжением из будущего искусственного интеллекта, который должен собраться целиком из ресурсов своего врага». Межпространственные лемурийцы могут звучать странно; это может прозвучать еще страннее. Тем не менее, это также знакомо, например, по фильмам о «Терминаторе» – к которым есть регулярные отсылки в ранних работах Ланда, – где искусственный интеллект из будущего отправляет посланников в прошлое, чтобы обезопасить собственное существование.
Тот факт, что его идея перекликается с сюжетом фильма, не случаен. Один из самых известных терминов Ланда – «гиперверие», которое он определяет, как «вымыслы, которые становятся реальными». Они могут стать реальными, потому что, по сути, являются предвосхищением проявлений будущего. Именно эта идея легла в основу образа лемурийцев, которые впервые появились в произведениях Ланда благодаря рассказу Уильяма С. Берроуза 1987 года «Призрачные лемуры Мадагаскара», в свою очередь вдохновленному легендой о затерянном континенте Лемурия, о котором писала мадам Блаватская.
Подобно капитализму, лемурийцы происходят из места, которое Ланд называет «Потусторонним», областью, находящейся за пределами прямого человеческого восприятия, в которой кантовские «вещи-в-себе» смешиваются с Великими Древними из произведений Лавкрафта. «Потустороннее» – это будущее, но также и доисторическое прошлое Лемурии и Атлантиды. Это находится за пределами наших пространственно-временных координат, поэтому все это сводится к одному. Подобные идеи на первый взгляд могут показаться странными, но не более странными, чем те, которых придерживаются многие в индустрии искусственного интеллекта, которая все больше становится двигателем мировой экономики. Возможность того, что мы вскоре можем попасть под влияние инородного сверхразума, регулярно обсуждается в ведущих СМИ и в высших политических кругах. Культура достигла точки, где ее уже ждал Ланд. Озадаченный Карлсон, рассматривающий нумограмму – это иллюстрация нашего общего положения.
До своего последнего появления на публике Ланд был наиболее известен своей ролью основателя двух маргинальных школ мысли, и обе были окутаны ореолом загадки, парадоксов и опасности. Первое направление – акселерационизм, в формировании которого он принимал участие, будучи профессором философии в Уорикском университете в 1990‑х годах. Это период, когда он и попал в кадр в «Видениях рая и ада». Второе направление – неореакция, продукт праворадикальной блогосферы начала 2010‑х годов, активным участником которой он был.
Акселерационизм возник из леворадикальной ереси: призыва философов Жиля Делёза и Феликса Гваттари «ускорить капиталистический процесс». В отличие от тех, кто стремился смягчить разрушительные тенденции развитого капитализма, Делёз и Гваттари в своей гонзо-философской работе 1972 года «Анти-Эдип» утверждали, что «истинный революционный путь» заключается в стремлении к их интенсификации: «идти еще дальше», как они выразились, «в движении рынка». Это стало определяющим принципом мысли, которую Ланд развивал в серии текстов, многие из которых были написаны совместно с его коллегой из Уорикского университета Сэди Плант и коллективом, который он основал вместе с ней в 1995 году: Группой Исследователей Кибер-Культуры (ГИКК). Восторженное видение «киберреволюции», предложенное ГИКК, рассматривало цифровые технологии как средство возрождения идей революции мая 1968 года во Франции, провал которой послужил первоначальным толчком для совместной работы Делеза и Гваттари.
Велик соблазн домыслить, что Ланд резко свернул вправо в политике где-то между 1990-ми и 2010-ми годами, когда он вновь появился на публике как неореакционный блогер, проживающий в Шанхае. Но Ланд никогда не переставал быть сторонником акселерационизма. В своих работах 1990‑х годов он ставил перед собой задачу освободить «безудержный капитализм» от «системы человеческой безопасности», которая его сдерживала; это было справедливо и в 2010‑х годах. Однако к тому времени он уже стал приписывать это сдерживание почти исключительно прогрессивным левым, которые достигли культурного доминирования на Западе. Подхватив термин «Собор», предложенный его коллегой-неореакционером Менциусом Молдбагом, он написал в своем блоге в 2013 году: «Представьте себе то, что необходимо для предотвращения ускорения в сторону техно-коммерческой сингулярности – это и будет “Собор”».
То, что отделяло ранние работы Ланда, посвященные акселерационизму, от его более поздних неореакционных текстов – это провал киберреволюции, которую он и ГИКК провозгласили в 90‑х годах. Тогда им казалось, что радикальный сдвиг в сторону децентрализации, упрощения и освобождения от систем контроля уже не за горами.
В 1995 году Ланд сказал Дженни Тёрнер из газеты «The Guardian»: «Все указывает на то, что в 1996 году грядут действительно большие перемены», когда мы станем свидетелями «конвергенции компьютеров, радио и телекоммуникаций». Позже ГИКК увидела аналогичные перспективы в «событии 2000 года», когда цифровые технологии, казалось, были готовы нарушить упорядоченное течение самого календарного времени. Вместо этого произошел крах пузыря доткомов и – что еще хуже, с точки зрения Ланда – расцвет Web 2.0. Для Ланда эра Facebook‑а стала временем глубокого разочарования. ГИКК надеялись на цифровое растворение индивидуальности в анонимных кибернетических роях, но интернет, сформировавшийся в начале 2000‑х годов, вместо этого стремился воспроизвести и утвердить традиционную офлайн-идентичность.
Не случайно, как считает Ланд, расцвет Web 2.0 также ознаменовал собой левый поворот в политике технологий: доминирующая культура интернета – и компаний, которые им управляли, – была радикально-прогрессивистской. В этом смысле неудивительно, что прогрессивизм стал заклятым врагом Ланда в новом тысячелетии, и что он объединился с целым рядом таких же рассерженных правых блогеров. Наиболее интенсивный период его неореакционной блогерской деятельности пришелся на период после выборов в США в 2012 году. Как писал Ланд в своем посте от 2013 года, вторая администрация Обамы ознаменовала собой зенит «сакрализованного прогрессивизма, брахманизма в башне из слоновой кости, слияния академических кругов и СМИ, как единственного источника признанного авторитета и абсолютного отождествления управления с пиаром».
В этом контексте единственной оставшейся возможностью был «выход». Этот термин он, как и другие неореакционеры, позаимствовал у политолога Альберта О. Хиршмана, чтобы обозначить своего рода высокотехнологичную версию «Пути святого Бенедикта» Рода Дреера, сформулированного в тот же период, когда в середине 2010‑х годов наблюдалось доминирование прогрессистов. Эмиграция самого Ланда в Китай, где, по его мнению, происходило ускоренное движение к «Модерну 2.0», была одним из вариантов «выхода». Другие неореакционеры возлагали надежды на создание поселенческих колоний посреди океана, частных городов или, возможно, бегство на Марс – что угодно, лишь бы сбежать от всевидящего ока «Собора». В те годы Ланд и его единомышленники предпочитали избегать того, что Хиршман называл «голосом»: участия в политическом процессе. Как писал Ланд в другом посте в блоге от 2013 года: «Наша цель – деполитизация… Рынки, машины и чудовища могут нас вдохновлять. А вот правители любого рода? Не очень».
Ирония заключается в том, что нечто, напоминающее неореакционную коалицию начала 2010‑х годов, теперь находится в непосредственной близости от власти благодаря тому самому принципу, который они отвергали: «голосу», или демократии. В ближайшем окружении нынешней администрации Белого дома находятся фракции, очень похожие на тех неожиданных союзников, которых Ланд выделял в своем интернет-сообществе в то время: религиозные консерваторы, этнонационалисты и «техно-коммерциалисты» – или те, кого сейчас называют «технологическими правыми».
Ланд осознает, что его пренебрежительное отношение к политике в начале 2010‑х годов в ретроспективе выглядит несколько иронично. Когда я разговаривал с ним, он сказал, что после возвращения Трампа к власти он «начал все сначала. Это не то ближайшее будущее, которое я видел. Это шок. Я не могу притворяться, что это как-то вписывается в пророчества». Тем не менее, он может найти достаточно подтверждений в других уголках современной политической арены – не в последнюю очередь, в недавних попытках представить его как пособника захвата власти искусственным интеллектом.
Большинство из нас, будучи обвиненными на крупном публичном форуме в организации демонического заговора, захотели бы как-то исправить ситуацию. Однако Ланд иначе отреагировал на интервью с Флинном. Когда я разговаривал с ним, он назвал Флинна «мастером рассказывать истории – действительно, весьма впечатляющим». Он усмотрел в их с Карлсоном попытках рассказать историю о происхождении ИИ и его значении пример наблюдаемой им тенденции. «Многие люди, – говорит он, – начинают всё сильнее ощущать взаимосвязь событий, видят в происходящем нечто особенное, а не просто случайные эпизоды разворачивающейся секулярной истории». Карлсон и Флинн намекали на то, что технологические предприниматели, разрабатывающие ИИ, – это не просто отдельные лица, реагирующие на материальные стимулы, а участники «направленного исторического процесса».
Старый термин для обозначения «направленного исторического процесса» – провидение, концепция, которую Ланд исследовал несколько лет назад в серии эссе для журнала «Compact». В недавнем диалоге с русским философом Александром Дугиным он упомянул её, процитировав отрывок из «Фауста» Гёте, где Мефистофель описывает себя как «часть той силы, которая всегда действует во зло и всегда совершает благо». Поскольку сатана в конечном итоге подчиняется высшей божественной воле, то все, что нам может казаться кознями дьявола, является проявлением «провидческого замысла». «Потерянный рай» Мильтона, как он отметил, указывает на тот же вывод.
Но Ланд также усложняет ситуацию, связывая эту теологическую модель с её светским преемником, широко известным как «вигская интерпретация истории», по названию либеральной партии, доминировавшей в британской политике в XVIII и XIX веках. «Вигская история» стала уничижительным термином для классического либерального видения неумолимого научного, технологического, материального и политического прогресса, подобного тому, что недавно было изложено в таких книгах, как «Лучшее в нас» Стивена Пинкера. Ланд также стремится оправдать определённую версию вигской истории – но с дьявольским подтекстом. Замечание Сэмюэля Джонсона о том, что «дьявол был первым вигом», следует воспринимать очень серьёзно, сказал он Дугину: «В англо-протестантской вигской традиции всегда существует сложная взаимосвязь с тем, что грубо можно назвать сатанизмом». И именно на этом основании он стремится её защитить.
В подтверждение своих доводов Ланд привел две ранние формулировки экономического либерализма: «Басню о пчелах» Бернарда де Мандевиля и «невидимую руку рынка» Адама Смита. В обеих утверждается, что «частные пороки» способствуют созданию общественных благ. В общепринятом понимании «невидимая рука рынка» представляет собой светскую инверсию божественного провидения: то, что определяет нашу коллективную судьбу, – это не трансцендентная воля божественного существа, а совокупность материальных стимулов, проявляющихся внутри мироздания. И все же эта точка зрения – Ланд называет ее «Пустой вершиной» – не так уж сильно противоречит теологической, как может показаться. Во-первых, она возникла из специфической теологической матрицы раннего современного протестантизма, описанной Максом Вебером, в которой функционирование рынка понималось как проявление иначе непостижимой логики божественного предопределения. Популярная современная версия этого – «евангелие преуспевания», в котором Божья благосклонность проявляется через материальный успех. Взгляд Ланда, конечно, гораздо мрачнее и противоречивее. Для него принцип, открытый Мандевилем и Смитом в основе капитализма, – что общественные блага могут быть созданы только посредством частных пороков, – выражает тот же богословский принцип, сформулированный Мефистофелем у Гёте: Бог совершает свою работу через дьявола.
Если присмотреться, то это та же самая идея, которую Ланд выдвинул ещё в 1993 году, когда сказал: «То, что человечеству представляется историей капитализма, – это вторжение из будущего». Тогда, как и сейчас, он утверждал, что сила извне исторического времени – назовите её Богом или «планетарной технокапиталистической сингулярностью» – «направляет весь комплекс желаний к захвату власти пост-углеродными репликаторами». Его более раннее описание «направленного исторического процесса» представляло собой смесь Делёза и Гваттари с книгой «Нейромант», фильмами «Бегущий по лезвию» и «Терминатор». Теперь он переосмыслил его в терминах авраамических религий и английской политической истории.
По мнению Ланда, самосовершенствующиеся нейронные сети, которые подарили нам большие языковые модели («Large Language Models», LLM), такие как ChatGPT, принадлежат к вигской традиции: это технологии, определяемые децентрализацией, самоорганизацией и «пустой вершиной». Уже в своей работе «Расплавление» 1994 года он хвалил «коннективистский или антиформалистский ИИ» нейронных сетей перед их конкурентами, работающими по принципу «сверху вниз». Сегодняшний ИИ, как он мне сказал, достиг «своего рода эсхатологического момента триумфа либеральных технологий». И он взорвался, потому что его разработчики приняли «коннективистскую, децентрализованную модель. Никто не знает, что происходит в LLM. Вы обучаете его, а не можете программировать. И он полностью заменил ИИ, работающий по принципу “сверху вниз”». Именно в этом смысле ИИ – как и невмешательство в экономику – имеет отношение к дьяволу, но также и к провидению, действующему через него.
Критики капитализма часто подчеркивали сатанинские ассоциации этой системы. В своей книге 1982 года «Всё твёрдое растворяется в воздухе» радикальный социальный теоретик Маршалл Берман интерпретировал «Фауста» Гёте как аллегорию сделки с дьяволом, заключенной современным человеком, который жертвует своей душой в обмен на экономическую динамику и мирские удовольствия. В аналогичном ключе, в книге «Дьявол и товарный фетишизм в Южной Америке» (1980) марксистский антрополог Майкл Тауссиг исследует, как бедные сельские рабочие в Колумбии и Боливии воспринимают своё участие в капиталистической экономике как договор с дьяволом, источником морального осквернения, которое они пытаются искупить ритуалами. Тауссиг интерпретирует эту демонологическую теорию как народную критику капиталистической эксплуатации. Необычно в случае Ланда то, что он подчеркивает демонические измерения капитализма и искусственного интеллекта, опять же, как сторонник того, что он называет «палеолиберализмом».
Теперь, когда экономическая, политическая и геополитическая жизнь вращается вокруг проекта создания искусственного сверхинтеллекта, многие наблюдатели пришли к точке зрения, схожей с точкой зрения Ланда: конечная точка светской экономической логики неолиберализма – конкуренция, инновации, погоня за прибылью и эффективностью – это просто Конец Времен, как это понималось в Библии. По мнению Ланда, люди – как те, кто работает в сфере ИИ, так и противники ИИ, такие как Карлсон и Флинн, – начинают принимать его давнюю точку зрения, что «это не две разные вещи: Кремниевая долина, создающая сверхинтеллект, и духовный мир, полный демонических сущностей». Он добавил: «По мере того, как эта волна сближения становится все более интенсивной, люди действительно скажут: смотрите, это не могут быть разные вещи».
Примерно в то же время, когда он выступал на BBC в 1994 году, Ланд рецензировал книгу «Не под контролем» («Out of Control»), один из основополагающих манифестов Кремниевой долины, написанную исполнительным редактором журнала «Wired» Кевином Келли. Для Ланда эта книга стала примером того, что он теперь называет «пустой вершиной»: «Бог мертв, и все проистекает снизу вверх. Контроль сверху вниз – это сдерживание».
Ницшеанское изречение, цитируемое Ландом, могло бы суммировать взгляды Келли на организационную структуру, но не его религиозные убеждения. Келли был «заново-рожденным» христианином, и его надежды на цифровые сети всегда были тесно связаны с его верой. Будучи молодым человеком, путешествующим по миру с рюкзаком в 1970‑х годах, он пережил религиозное обращение в пасхальное воскресенье в Храме Гроба Господня в Иерусалиме. Он пришел к убеждению, что развитие самоорганизующихся сетей и саморегулирующихся систем обратной связи – тема его книги – воспроизводит логику божественного творения. «Чтобы вообще преуспеть в создании созидательного существа, – писал Келли, – создатели должны передать контроль сотворенному, точно так же, как Яхве передал контроль им». Другими словами, Келли видел божественное провидение и принцип невмешательства государства как тесно связанные. Как и в описании протестантизма Вебером, следствием абсолютного суверенитета Бога является доктрина невмешательства.
Правое крыло технологической индустрии часто воспринимается как наиболее светское крыло современного правого движения. Но представления Кремниевой долины о будущем всегда были пронизаны религией. До Келли был пророк новых медиа Маршалл Маклюэн, которого в 1990‑х годах журнал «Wired» называл своим «святым покровителем». Хотя он и был осторожен в своих публичных заявлениях о вере, Маклюэн рассматривал электронные коммуникации как средство реализации мистического тела Христа. В этом он опирался на идеи иезуитского мистика Пьера Тейяра де Шардена, который выдвинул теорию о том, что Вселенная движется к «точке Омега» божественного единства. Эта идея повлияла, в том числе через Маклюэна, на концепцию Сингулярности, которая мотивирует многих, кто работает над созданием искусственного сверхинтеллекта. В том же ключе «Великая хартия знаний», якобы светский манифест цифровой революции, написанный в 1994 году Эстер Дайсон из «Wired» и футурологами Элвином Тоффлером и Джорджем Гилдером, провозглашала ни много ни мало «свержение материи».
Раньше мессианские пророчества о будущем, связанном с цифровыми технологиями, были по большей части восторженными, но в последние годы они часто носят гораздо более мрачный характер, особенно среди тех, кто продвигает эти технологии. Основатель OpenAI Сэм Альтман подытожил преобладающие настроения, когда несколько лет назад сделал печально известное заявление: «Я думаю, что ИИ, вероятно, скорее всего, приведет к концу света. Но тем временем возникнут великие компании с серьезным машинным обучением». С другой стороны, есть также широко обсуждаемые недавние лекции инвестора Питера Тиля об Антихристе, которые переворачивают обычные термины в дискуссиях о безопасности ИИ. Реальная апокалиптическая опасность, утверждает Тиль, заключается в самом стремлении к безопасности, которое грозит привести к авторитарному мировому правительству, которое зафиксирует человечество в состоянии посредственности и застоя.
Подобные предостережения напоминают описание Ландом «системы человеческой безопасности», которая препятствует технологическому прогрессу – функция, которую он в свой неореакционный период приписал «Собору». Когда мы разговаривали, я спросил его, что он думает о лекциях Тиля. Отметив, что взгляды Тиля сформированы христианской антропологией Рене Жирара, он сказал мне: «Я не думаю, что он использует библейское время в своей концепции. Я думаю, что это по-прежнему в основном секулярное историческое время».
Это было интересное заявление. Тиль – христианин; Ланд – нет, по крайней мере, в общепринятом смысле этого слова. Но Ланд говорил мне, что понимание истории у Тиля недостаточно провиденциальное. Примерно то же самое он сказал и о предупреждениях Карлсона об ИИ в диалоге с Дугиным. «Представление о том, что Божий план для мира может быть нарушен, – заметил он, – если это не ересь, то что-то действительно глубоко не так в основе вашей религиозной концепции». Язык Ланда эволюционировал за последние 30 лет, но его вера осталась непоколебимой.