Яко тать в нощи

Натурошок и тихая поступь будущего

«Сюжетный троп о наступлении сингулярности, по-видимому, возымеет больший эффект, если её в последний момент не случится, и после наступления условного миллениума отсчёт циферблата просто продолжится как ни в чём ни бывало. Так откроется пространство более энергичных интерпретаций: неужели будущее наступило, но оставило грешный сброд вяло мутировать в будущее? Или оно наступило, но мы этого просто не заметили?»
О. Лунёв-Коробский «Акселерация колокольного звона»

«О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью»
«(1‑е Фес. 5:1–2).»

О нашем положении

Время остановилось. Все чего мы ждали, кажется, откладывается на неопределенный срок. Картины будущего, нарисованные Уильямом Гибсоном и другими классиками киберпанка, так и останутся плодом фантазии, осуществившись на ничтожный процент. Разве не так себя ощущает современный трансгуманист на просторах Евразии? Помните слова сослуживцев Марка Блока, которые до нас доносит его «Апология истории», сказанные в момент поражения французов от рук немцев: «Надо ли думать, что история нас обманула?» Самое время о ней поговорить.

Мне, конечно, очень легко могут возразить: полноте, военные действия – это всегда технологический рывок, кто вообще мог представить всех этих роящихся дронов за пределами компьютерных игр еще лет 15 назад? Но при этом жизнь обычных людей подморожена так, как не мечталось и Константину Леонтьеву. О новых технологических достижениях трудно узнать, когда ты месяц сидишь без мобильного интернета, со скуки пересматриваешь коллекцию фильмов на DVD и уже начинаешь поглядывать в сторону радиолы с виниловыми пластинками. Хорошо, смиримся с этим, как с неизбежностью. Нас же просят «отнестись с пониманием».

Только в такие моменты можно ощутить, насколько ты успел стать зависимым от потоков информации. Без доступа к ноосфере твой смартфон превращается в дорогую и непропорционально большую беспроводную телефонную трубку c функцией видеокамеры и записной книжки. Хорошо, что по заветам Гибсона мы еще держим их в кармане, а не вживляем в себя. Для таких процедур хотелось бы иметь что-то понадежнее.

И все-таки в воздухе витает ощущение краха старых образов будущего. Аугментированные тела, сингулярность, власть транснациональных корпораций, покорение космоса, физическое долголетие, хайтек-лоулайф, экзотические субкультуры, гигантские мегаполисы, стирание государственных границ – вместо этого перед нами уж слишком знакомые картины траншейных линий, национальных конфликтов, всепроникающих государственных бюрократий и разрастающаяся как пожар реакция против любых движений в сторону трансформации человека. На русском языке нет ни одной книги, которая бы давала популярное и исчерпывающее представление о том, что такое трансгуманизм, зато напечатано запредельное количество алармистской псевдоаналитики, которая не стоит потраченной на нее бумаги. В таких обстоятельствах и возникает явление, которое, в противоположность футурошоку, шоку будущего, можно назвать «натурошоком», шоком от того, что ничего в этом мире фундаментально не меняется. Природа, как ей и свойственно, ходит по кругу. Литература, кинематограф и футурология взрастили у зрителей и читателей слишком большие ожидания относительно того, что ждет нас в будущем. Вместо этого перед нами предстала Первая мировая с дронами.

Мысль, которую я бы хотел донести этим текстом, идет в пику подобному ощущению. Мне кажется, что именно оно скрывает ту динамику изменений, которая грозит человечеству потрясениями во всех сферах. Если дело не дойдет до ядерной войны, мы еще можем в пределах нескольких ближайших десятилетий пережить такие изменения в человеке и обществе, какие сейчас даже трудно представить. Возможно, нынешние краснобаи-неолуддиты потому и кричат так громко, что никаких возможностей на деле остановить происходящее у них нет, но можно по крайней мере убедить всех, что ничего существенного не происходит. «Целый мирок, надвинутый на глаза». Но изменения неизбежны и об их природе мы дальше и поговорим. И мы сделаем это в компании Рене Жирара и Ника Ланда.

Почему Жирар?

Этот текст с самого начала должен был быть чем-то вроде сравнительного анализа концепций Рене Жирара и Ника Ланда, но история добавила свои коррективы. Если сейчас имеет смысл заниматься подобной работой, то ответы, которые мы получим от этих двоих, должны касаться действительно важных вопросов. И здесь будет легко объяснить, почему за решением проблем мы обращаемся именно к ним. Фигура, которая объединяет двух столь разных мыслителей, как Ланд и Жирар – это, конечно, Питер Тиль, темный эльфийский принц североамериканской неореакции и серый кардинал трампизма. Жирар был одним из его учителей, а сам он вполне может быть назван акселерационистом, и здесь понятно появление фигуры Ланда. Последний, перейдя в лагерь неореакции, сам цитировал Тиля, с его известным тезисом о расхождении путей свободы и демократии.

На Spacemorgue уже был опубликован доклад Дж. Шулленбергера, в котором в краткой форме излагались параллели между акселерационизмом и жирардианством ¹, но акцент был сделан именно на акселерационизме – Шулленбергер выступал на жирардианской конференции, где все и так знакомы с теорией Жирара. Здесь ситуация противоположная. Ник Ланд – одна из центральных фигур для Spacemorgue, а Жирар – скорее гость, чье присутствие нуждается в дополнительных пояснениях. Разумеется, те, кто успел прочитать тексты Шулленбергера и программную работу Питера Тиля «Штрауссианский момент» ², уже могли додуматься до многих параллелей. Ниже, для удобства, мы просуммируем выводы Шулленбергера с некоторыми биографическими данными и будем отталкиваться от этого в дальнейшем повествовании.

Итак, Жирар и Ланд. Они оба подпитывались французской интеллектуальной средой, но работали в англосфере, а потому вносили в свои тексты чуть больше ясности, чем того требуют французские стандарты. Как рассказывали Джону Серлу Мишель Фуко и Пьер Бурдье, если у французского философа нет хотя бы 10–20% абсолютно невнятного бреда, никто из коллег его просто не будет воспринимать всерьез. И Ланд, и Жирар послужили проводниками всей этой «Теории» на англоязычный Запад. С Жирара, по сути, все и началось, когда он организовал знаменитое «французское нашествие» (конференция «Языки критики и наука о человеке» 1996 г. в университете Джонса Хопкинса), где пробил звездный час Жака Деррида, а Жак Лакан опозорился перед своими американскими коллегами так, что Жирару хотелось спрятаться под стол от испанского стыда. Лакана попросили выступать на французском, но он решил блеснуть английским уровня «зис из э тейбл». Результат был настолько плачевный, что Лакан первым делом побежал к телефону докладывать Клоду Леви-Строссу свою версию событий. За подробностями обращайтесь к биографии Жирара за авторством Синтии Хэвен ³.

И Ланд, и Жирар испытали влияние Жоржа Батая. А. Зыгмонт называл Батая темным двойником Жирара ⁴, а Э. Вивейруш де Кастру силился раскритиковать Жирара, назвав его «правым батайистом»⁵ (я все еще не понимаю, в чем здесь минусы). В принципе, «правым батайистом» можно было бы назвать и Ланда, особенно с момента его перехода в лагерь неореакции.

Внутри самой неореакции, если вспомнить о ее тройственной природе (теономисты, этнонационалисты, технокоммерциалисты), Жирара можно было бы отнести к крылу «теономистов». В самом широком смысле это христиане, которые хотели бы вернуть человечество к жизни по законам Бога. Правда, у Жирара подобное требование даже не подразумевает обращения к сверхъестественному. Просто если люди не будут исполнять заповеди и подражать Христу, они рискуют перебить друг друга и уничтожить жизнь на планете – без всякого дополнительного «божественного» насилия. Как это обосновывается через антропологию будет показано ниже. Ник Ланд, в свою очередь, был (и остается?) лицом «технокоммерциалистов», сторонников ускорения технологического развития и динамики капиталистической системы. Вроде бы это два крыла неореакции, которые трудно совместить друг с другом, но есть множество примеров, когда оба направления смыкаются в голове одного человека, от либертарианского публициста Дэвида Горноски, до уже упомянутого миллиардера Питера Тиля.

Наконец, скажем о сходствах в теоретических построениях, которые отметил Джефф Шулленбергер. Во-первых, это возможность описания теорий Жирара и Ланда на языке кибернетики, через отрицательную и положительную обратную связь. Первая стабилизирует систему, вторая разгоняет процессы внутри нее до предела. Во-вторых, оба мыслителя видели в современном мире усиление положительных обратных связей и ослабление отрицательных. При этом, конечно, основные объекты исследования у них отличались. Для Жирара это было насилие, источник которого он находил в мимезисе (подражании). Ник Ланд занимался прежде всего развитием капитализма, который, в пределе, должен эмансипироваться от человеческой природы, создав для себя новые формы существования. Но оба мыслителя так или иначе предвидели в ближайшем будущем момент тяжелого (если не терминального) кризиса, с которым столкнется человечество. А теперь перейдем к деталям.

Антропология дегенеративного храповика

С того момента, как Ланд приступил к разработке темы «Темного Просвещения», значимую роль в его построениях начал играть дегенеративный храповик (degenerative ratchet). Левые эмансипаторные движения в идеологии неореакции ассоциируются с энтропией, разрушением, а правые – с отвоеванием у левых областей экстропии, где на время удается установить порядок. Однако Левиафан, как писал Менциус Молдбаг, всегда плывет налево. У истории есть тренд, воспринимаемый левыми как моральный прогресс, а правыми – как упадок и декаданс. И этот тренд не меняется, более того, его невозможно существенным образом ограничить или повернуть вспять. Эта идея и отличает неореакцию от всех предыдущих реакционных движений. Она отражена в образе храповика – детали механизма, которая может вращаться лишь в одну сторону, а обратный ход для нее заблокирован.

Как утверждал Ланд, «путь, по которому мы пришли сюда, не может послужить выходом». То есть любые проекты консервативной революции, реставрации монархии, тотальной клерикализации, расселения людей из мегаполисов по эко-деревням – все это чушь для привлечения подростков в очередной «союз молодежи», но никаких перспектив у этого политтехнологического фэнтези нет. Достаточно взглянуть на пример Ирана, где, несмотря на жесткую цензуру и мощный аппарат подавления, все равно постепенно протекает развитие различных эмансипаторных движений, которые иногда находят достаточно сил для массовых выступлений. И это самый успешный опыт консервативной революции в Новейшей истории, причем даже не на Западе. Умеренный успех этой консервативной революции осуществляется ценой жестокости и насилия, которые неизбежно подрывают авторитет государства (особенно когда оказывается, что оно не способно так же эффективно защищаться от внешних врагов, как от внутренних, что показали последние столкновения с Израилем). Не об этом ли говорил в интервью Ник Ланд:

«Даже если политики идентичности в духе крови и почвы смогут различными способами удержать власть, для них настанут худшие времена, поскольку они будут вынуждены производить или создавать что-либо, не будучи к этому способными. Они потеряют всякий потенциал массовой глобализации, и их имя будет ассоциироваться с поражением. Я бы хотел увидеть подобные эксперименты в небольшом масштабе с тем чтобы они вылились в поучающую неудачу, а не обернулись глобальной катастрофой» ⁶.

Метафора «дегенеративного храповика» выглядит убедительно, как и применение дихотомии «энтропия – экстропия» к политике. Однако это все равно своего рода закрытый ящик. Мы видим, что происходит на входе и на выходе, но все равно хочется заглянуть внутрь. Вот здесь мы и выходим на уровень антропологии, уровень межчеловеческих отношений. Только здесь и станет понятно, кто запустил этот процесс и почему он работает именно так. Но начать придется издалека – с самой зари человечества.

Чем человек отличается от других видов животных? Просвещенческие мифы о добром и от природы разумном существе мы отложим в сторону. Человек способен на жестокость в таких масштабах, за которыми не угонится ни один хищник. И, тем не менее, существует «парадокс добродетели», о котором писал приматолог Ричард Рэнгем: уровень насилия в человеческих популяциях в среднем все равно ниже, чем у других высших приматов, не говоря уже об иных живых существах. Человек отличается пониженной реактивной агрессией. Особи, обладавшие повышенной агрессией, видимо, эволюционно отсеивались. Это помогало группам людей быть дружнее и объединять большее количество особей. Чем больше особей – тем проще потеснить соперников. Неандертальцы были агрессивнее и потому жили меньшими группами. Они были обречены.

Откуда же тогда все те жестокости, которые мы видим в человеческой истории? Здесь, отталкиваясь от биологии, в свое правление вступает социальная антропология. Помимо обычной животной агрессии, человек способен на спланированное, «холодное», осознанное насилие. Его источником, если верить Рене Жирару, является «мимезис» – человеческая способность к подражанию. Она помогает нам учиться и передавать знания, технологии и навыки из поколения в поколение. Но она же может послужить источником для конфликтов. Зависть – типичное ее порождение. Жирар, по большому счету, предвосхитил открытие зеркальных нейронов.

Банальный пример – даже обезьянки-капуцины будут трясти клетку и протестовать, если им дают на обед кусочки огурца, а соседям – виноградины. Во время психологических экспериментов дети как правило начинают конкурировать за игрушку, которую кому-то посчастливилось схватить первым, даже если вокруг полно других игрушек. У людей есть природные желания, они не сильно отличаются от аналогичных у животных – питание, размножение, приятное общение с грумингом. Но все остальное определяет мимезис – что именно вы захотите есть, с кем спать, в какое сообщество влиться, каких вершин достичь. И если двое захотят один и тот же объект – конфликт неизбежен. Вот что об этом писал Жирар:

«Если жест присвоения индивида А укоренен в подражании индивиду по имени Б, это значит, что А и Б должны оба стремиться к одному и тому же объекту. Они вступают в соперничество за этот объект. Если склонность к подражательному присвоению представлена с обеих сторон, подражательное соперничество будет иметь тенденцию к взаимности; оно будет подвергнуто возвратно-поступательному усилению, которое теоретики коммуникации называют положительной обратной связью. Другими словами, индивид, который первым послужил образцом, испытает усиление собственного стремления к присвоению, когда он обнаружит, что на его пути встал подражатель. То же случится и с соперником. Оба становятся подражателями своего подражателя и образцом для своего образца. Каждый пытается отодвинуть препятствие, которым на его пути оказывается другой. Этим процессом и порождается насилие» ⁷.

Здесь нужно задать один простой вопрос – если скатывание в конфликт происходит так легко, почему люди все еще не поубивали друг друга? Ответом служит нечто, что можно обозначить термином, позаимствованным у Ника Ланда: система человеческой безопасности.

Система человеческой безопасности – один из ключевых концептов Ланда, который может быть переосмыслен как чисто социологический (или даже социобиологический) феномен. Как уже было сказано, на заре существования человечества как вида, наши предки научились консолидироваться в большие группы, больше чем у неандертальцев и других возможных соперников. Выживает самый дружелюбный, но дружелюбный только к своим. А чужаки могут быть как внешними, так и внутренними. В условиях, когда популяция существует в относительной гармонии с месторазвитием, а серьезного внешнего врага рядом нет, избыток насильственного потенциала должен быть выплеснут на кого-то из своих. Война «всех против всех» заменяется войной «всех против одного».

Хорошо, если есть потенциальные жертвы: слишком агрессивные самцы, которые портят всем жизнь (отсейте их, и реактивная агрессия будет вымываться с каждым поколением), от рождения увечные или психически больные особи, военнопленные, вождь (который выделяется среди остальных уже в силу своего статуса), вообще кто угодно, за кого не будут мстить. Все это потенциальные жертвы, которые помогут сообществу оставаться сильным и монолитным, правда, ценой собственной жизни. Сами вожди, в сущности, – порождение института жертвоприношения. Жирар описывал, как африканских правителей сначала публично заставляли нарушать местные табу, а затем наказывали за это в рамках ритуала посвящения. Табу, по мнению Жирара, как и представления о социальной иерархии в более развитых обществах, призваны ограничивать миметическое соперничество: не тронь то, что принадлежит другому, будь вежлив в общении, отвечай даром на дар, не претендуй на место брахмана, если ты шудра и т.д. Из 10 заповедей Моисея минимум пять направлены именно на ограничение конфликтогенного мимезиса.

Коллективное насилие обеспечивает отрицательную обратную связь в динамике перманентного социального конфликта, вяло текущего в любом сообществе. Человек применяет насилие, чтобы отнимать у природы ресурсы для выживания. Социальная иерархия держится на насилии, пускай и легитимном (это вообще определение государства как таковое). Процессы человеческой репродукции тоже крайне редко обходятся без насилия. Там, где происходит женская эмансипация (а это общества со сниженным уровнем насилия), как правило и рождаемость падает. Насилие и витальность (пассионарность, воля к жизни) в конечном итоге тождественны. Polemos действительно справедливо претендует на звание «отца всего», правда, только в живой природе. Эта истина не позитивная, трагическая.

Возможно, картины постапокалиптического будущего, ядерной войны или зомби-апокалипсиса в произведениях популярной культуры потому и приковывают наше внимание так легко, что бессознательно мы это ощущаем – мы действительно можем уничтожить сами себя. Не понадобится ни глобальное потепление, ни Скайнет, ни какие-то массовые психические отклонения, потому, что миметическое соперничество – наша видовая норма. Гоббсовская «война всех против всех» никогда не существовала в прошлом, но в будущем она может стать реальностью.

Раз общество не может существовать без определенного количества подспудного, скрытого, «системного» насилия, то разрушительными для общества оказываются две вещи. Первое – обнаружение механизма, его десакрализация, расколдовывание. Насилие и священное накрепко спаяны в домодерной истории человечества, неслучайно эта связка упоминается и в названии главной работы Рене Жирара ⁸. Люди понимали, что их благополучие держится на тонкой ниточке ограниченного насилия, сдерживающего поток еще более страшного насилия, которое неизбежно последует за крахом институтов. Поскольку сами эти институты, от жертвоприношения до государства, возникали спонтанно, не по плану какого-нибудь философа, а в борьбе между человеческими популяциями за выживание, то и сами люди, которые их изобрели, не до конца понимали, как оно работает. Но если механизм раскрыт, если коробка открыта, человек может с омерзением отвернуться от увиденного – неужели наша цивилизация всеми своими достижениями обязана жертвам, зарытым в фундамент? Отсюда второй источник разрушения – критика насилия, из которой происходят все эмансипаторные движения.

Какое это имеет отношение к «дегенеративному храповику» и плывущему налево Левиафану? Если жертвенный механизм, табу и иерархия – это система человеческой безопасности, то храповик – то, что их разрушает. Кто его запустил?

Вообще, энтропия – вещь объективная. Как только человечество прошло через фазу культурогенеза и из групп приматов превратилось в примитивных людей с теми самыми жертвоприношениями, суевериями и табу, эта система была обречена на то, чтобы постепенно разрушиться. Конечно, некоторые племена ведут подобный образ жизни и по сей день, но при малейшем столкновении с современными людьми, их культура, как хорошо сформулировал Жан Бодрийяр, «разлагается как мумия на свежем воздухе». Но у более развитых популяций возникли и более сложные институты, прежде всего – государство. В конечном итоге, кары, которые государство направляет на нарушителей закона, связаны не с какими-то абстрактными юридическими принципами. Просто, как единственный источник легитимного насилия, государство, в идеале, мстит за тех, кто стал жертвой преступления. В догосударственных обществах насилие работает как обмен дарами. Тебе принесли дар – ты отдариваешься, представителя твоего клана убили – ты убиваешь представителя чужого. Но эта система была довольно хрупкой. Месть всегда может запустить цепочку положительной обратной связи, зато государству уже не отомстишь (если ты, конечно, не В.И. Ленин).

И все-таки, у энтропии, если следовать за Молдбагом и Ландом, есть свои физические агенты. Откуда они берутся?

Один из возможных ответов дал Лев Николаевич Гумилев с его концепцией антисистем. Философы и мистики, чьи души слишком слабы, чтобы принять трагичность существования, создают жизнеотрицающие учения, подрывающие общество изнутри, вскрывая лежащие в их основе механизмы насилия. Чтобы проиллюстрировать мироотрицание, характерное для адептов антисистем, Гумилев приводил в пример стихи Н.А. Заболоцкого:

Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Так вот она – гармония природы!
Так вот они – ночные голоса!
На безднах мук сияют наши воды,
На безднах горя высятся леса.

Очевидно, что это и есть та самая скрытая насильственная сторона бытия, которая для некоторых людей оказывается нестерпимой – и они пытаются изменить мир к лучшему. Иногда это приводит к позитивным результатам, росту уровня жизни. Иногда – к террору и массовым репрессиям. С какой из этих сторон левого прогресса столкнулся Лев Николаевич в своей жизни, думаю, пояснять не требуется. Отсюда его вывод о необходимости жесточайшей борьбы с антисистемами.

Однако ответ, который нашел Л.Н. Гумилев, трудно назвать исчерпывающим. Антисистемы возникали во все времена, но социальный прогресс, о котором говорят и которым гордятся левые, – явление по историческим меркам очень молодое. И здесь мы вернемся к теории Жирара, ибо, конечно, он сам нашел лучший ответ. Древний механизм ограниченного насилия, на котором зиждились все архаические цивилизации, был разрушен, когда Царь Иудейский был распят на кресте.

О левых и правых

Рене Жирар – правый мыслитель, консерватор, с пренебрежением писавший о французской революции ⁹. Когда он утверждает, что Христос разрушил механизм жертвоприношения – он, конечно, не имеет в виду какую-то банальность в духе теологии освобождения. Все намного сложнее.

Итак, Распятие – событие, которое вскрыло жертвенный механизм, открыло коробку и представило на свет Божий ее содержимое. Это стало возможным потому, что жертва, на которую обрушилось насилие, была очевидно невинной, по крайней мере для горстки последователей. Сам Иисус Христос был воплощением этики противостояния Polemos‑у как фундаменту человеческой жизни. Немногочисленные проявления насилия, которые мы находим в его истории, например, изгнание торгующих из храма, носят характер перформанса. Он никого не убивает, лишь пытается указать окружающим на проблему. Более того, Христос изобретает принцип секулярности в известной истории про подать кесарю. Для него власть (читайте – легитимное насилие) не священна. Но при этом он не призывает к силовому противостоянию ей, потому и все сравнения Христа с коммунистами не оправданы. Исторический Христос не призывал к топору, в отличие от персонажа фильма Скорсезе (хотя последний тоже в итоге отказался от этого пути). У него не было цели создавать какую-то новую социальную систему от ветра головы. По большому счету, если мы отложим в сторону чисто богословские спекуляции, Христос поставил человечество перед зеркалом и открыл его шкаф с грязными секретами. И этого оказалось достаточно, чтобы навсегда изменить ход истории.

Не слишком пафосные слова? Вот в чем дело. В дохристианской истории движения, критиковавшие насилие или стремившиеся разрушить систему, возникали как правило на стыке суперэтносов («химера» в терминологии Гумилева), часто – на поздних этапах развития цивилизации, а затем они либо умирали вместе с обществом-носителем, либо утрачивали со временем антисистемный настрой. Христианство возникло в умиравшей Римской империи, полной различных антисистемных культов, вырвалось из ее ветхой груди под звук хруста костей, но не исчезло вместе с ней – оно стало основой новой цивилизации. Цивилизации, в которой имплицитная критика насилия и пафос расколдовывания мира были заложены с самого рождения. С момента возникновения ей было присуще то, что убивало всех остальных. Можно сказать, что Голгофская жертва стала для нее «прививкой».

Эта цивилизация не оказалась мертворожденной, слабой, уступающей остальным. Из обычной смертной цивилизации она стала трансцивилизацией, сохранившей многие элементы предыдущей (о которой до сих пор регулярно думают все взрослые мужчины западного мира). Ресурс критики, который она несла в себе, вылился в процесс творческого разрушения, Запад всегда умирает, чтобы воскреснуть. Капитализм – воплощение этой логики.

Это не значит, что между столпами Западной цивилизации нет противоречий. Прежде всего это конфликт Афин и Иерусалима, эллинского и христианского начал. Питер Тиль приводит в «Штрауссианском моменте» замечательную цитату Пьера Манана, описывающую это противоречие:

«Какое значение может иметь смирение христианина в глазах гражданина, когда важно не упасть на колени, а сесть на коня, а грехи, которые следует искупать или, скорее, исправлять, не являются грехами, которые человек совершает против целомудрия и правды, а являются военными и политическими ошибками? Какое значение могут иметь политические и военные усилия гражданина в глазах христианина, когда он уверен, что, вне зависимости от побед, поражений и политического режима, этот мир является юдолью скорби, опустошенной грехом, а государства – ничем не лучше больших банд грабителей? Для каждого из протагонистов, жертвы, к которым другой призывает, тщетны».

Действительно, дохристианская Европа может предложить картину, крайне привлекательную для правых неоязычников и ницшеанцев. Пришествие христианства было связано с появлением абсолютно новой этики: «Сама мысль, что общество должно служить бедным, слабым, угнетенным, – мысль чисто христианская. Без победы христианства у нас, скорее всего, никогда не было бы ни социальных служб, ни системы здравоохранения. Миллиардам людей могло бы никогда не прийти в голову, что общество обязано заботиться о слабейших своих членах, что необходимо помогать тем, кто в нужде, – словом, те ценности, которые сейчас на Западе именуются “гуманистическими”» ¹⁰.

Очень легко подвести все вышеописанное под простую схему: христианство породило современные левые движения, которые разрушают Западный мир, а ницшеанское язычество призвано спасти его, вернув к здоровой этике витальности и воли к власти. Проблема заключается в том, что левые движения никогда и ничего по-настоящему не разрушали. Капиталистическоесозидательное разрушение, как уже было сказано, вообще играло на руку Западной цивилизации. Социальная функция левых – иная. Разница между ними и правыми антихристианами не так велика, как может показаться.

Успех левых как правило приводит к террору (в первом мире – моральному, в остальном мире – физическому). Террор – это воссоздание системы жертвоприношений. Жирар называл это «травлей козлов отпущения второго уровня» ¹¹. Правые, в свою очередь, критикуя христианский гуманизм, пытаются добиться того же самого – воссоздать жертвенный порядок. Ницше писал, что познание уничтожает действие, а для действия необходимо покрывало иллюзии. Истинный гуманизм, как он утверждал, требует принесения жертв во имя вида. Сопутствующее радикальным правым и левым режимам обилие жертв связано с тем, что после появления и распространения христианства жертвенный механизм работает все хуже. Общества дезинтегрируются, атомизируются, символический порядок коллапсирует. Отсюда проистекают все рассуждения о «кризисе современного мира». Но правдой является и тот факт, что «загнивающий капиталистический Запад» оказался ядром Мир-Системы в планетарном масштабе. Может ли мировая гегемония быть результатом упадка?

Покрывало Ницше – коробка, скрывавшая жертвенный механизм. Без него человеческое общество обречено скатиться в ситуацию взаимного насилия, поддерживаемого бесконечной цепью позитивных обратных связей. Таким образом, несмотря на все видимые противоречия, все современные массовые политические идеологии просто пытаются создать новый нарратив, который позволил бы удержать насилие через его ограниченные институционализированные формы. Тем самым, правда, должен быть подорван и фундамент капитализма. Как говорил Кирилл Нестеров, «это всегда очень плохой признак, когда кто-то пытается “освободить тебя от оков техноматериалистической системы”».

В мире, где прогремело христианское Откровение, намного лучше это получается делать у левых. Левые – это те, кто сегодня критикуют христианство за недостаточную заботу о жертвах. На практике это оказывается обычным риторическим оправданием нарративов, требующих убивать или преследовать эксплуататоров и притеснителей. Таким образом, из общего моря потенциального насилия выделяется регион «чистого», «правильного», «оправданного» насилия. Как метко сформулировал Ланд, «они думают, что в семье может быть и не без урода, но если загнать и запугать пару плохих парней, то все зло будет побеждено» ¹². Современная неореакция, это, по сути, союз тех, кто по стечению обстоятельств оказался для левой жертвенной системы легитимной жертвой. Это, как писал Ланд, три «С» – Christians, Caucasians, Capitlaists.

Если правые – это Гектор, который привязан к колеснице прогресса сзади, то левые, по большому счету, пытаются затормозить ее спереди. Не случайно Вадим Дамье когда-то сказал, со ссылкой на Вальтера Беньямина, что революция – это стоп-кран истории.

Повторим еще раз. В конечном итоге, и правые (в политическом смысле, реакционеры без приставки нео-), и левые (в политическом и экономическом смысле) стремятся вернуть в общество жертвенный порядок, изобретая фигуры потенциальных жертв. Как утверждал Жирар, «все современные идеологии суть грандиозные машины для оправдания и даже узаконения конфликтов». Нечто подобное мы находим и у Ника Ланда:

«Различия между правыми и левыми укоренены в войне кланов. Есть тесты, которые это подтверждают. Человек, посвященный в ход эксперимента, читает политическую программу, специально подготовленную заранее, и люди, которые ему сочувствуют, немедленно поддерживают все тезисы, хотя в устах другого человека они воспринимаются как воплощение абсолютного зла. Представление о том, будто бы клановая война может быть сведена к какому-то набору содержательных и противостоящих идеологических позиций, безумно… “Кто” намного важнее, чем “что”. Есть совсем не так много людей, которые не попадаются на такой обман, и я правда восхищаюсь ими» ¹³.

Таким образом, Христос, если смотреть на него через жирардианскую оптику, не может быть сведен к правому или левому – он создатель самой ситуации, внутри которой существует эта система координат. Он – травма, нанесенная человечеству, открывшему для себя свою насильственную подноготную. Он – истина о том, что никакие жертвы не имеют оправдания. Крайние патологические реакции, возможные на это откровение, как раз можно отождествить с правым и левым радикализмом. Человек либо признает, что он должен обращаться к насилию, чтобы выживать, но такую ношу не выдержал даже разум Ницше, либо следует за «Последним Мессией» П. Цапффе, соглашаясь на добровольное вымирание, чтобы не насиловать окружающую природу. Однако даже это не выглядит окончательным решением. Вспомним стихи Заболоцкого – Polemos правит и в мире животных и растений, не только в мире людей. В конченом итоге, эту травму не вылечить мазохизмом левых и пессимизмом экологов.

Поскольку источником сакрального были социальные практики, связанные с жертвенной системой, секуляризация, как и современный атеизм – это, конечно, порождение христианства. Славой Жижек был прав, когда говорил, что «христианство намного атеистичнее, чем обычный атеизм». Докинз got pwned почти за две тысячи лет до того, как родился. Бог, фигура которого олицетворяет сакральный порядок, умер, но для думающего человека это означает: «со смертью этого персонажа нить вашей судьбы обрывается. Загрузите сохранённую игру дабы восстановить течение судьбы, или живите дальше в проклятом мире, который сами и создали» ¹⁴. Человек мечется, он ищет оправдания для своего существования (а значит, в конечном итоге, для своего насилия) в борьбе за права трудящихся, идее нации, защите животных, служении академической науке и т.д. Но кризис ощущают все, он объективен, он не исчезнет просто так.

Насилие и Сингулярность

Выводы Жирара звучат не очень утешительно, особенно для тех, кто не принимает христианство всерьез. Его прогноз, это «устремление к крайности» всех возможных конфликтов между людьми. Жертвенная система разрушена, правые и левые «системы ad hoc», как их назвал Шулленбергер, малоэффективны. Однако, акселерация, как ее понимают технокоммерциалисты, может, конечно, открыть возможность для спасительного выхода. Вся та сложная конструкция эволюции человеческих обществ, которая была описана выше, основана на определенном представлении о человеке, на концептуализации его «природы». Пост-человек, обладающий иной природой, может предстать перед совершенно иными вызовами, кем бы он не оказался. Но это, как пишет Ланд, уже Outside, о котором можно говорить только апофатически:

«Дегенеративный храповик может только прогрессировать, пока не окажется неспособен двигаться и не остановится. Дальше происходит нечто иное — нечто Внешнее. Молдбаг называет это перезагрузкой. История может подсказать нам, что мы должны ожидать этого, но не подскажет, чем именно оно будет» ¹⁵.

Все это, конечно, напрямую отсылает к спекуляциям вокруг темы Сингулярности и вертикали Снукса-Панова, но не стоит забывать, что технологический рывок, возникновение ИИ и все прочее, что с этим связывают – только один из сценариев. Как писал А.П. Назаретян, самый вероятный сценарий – полное уничтожение жизни на Земле:

«Самое элементарное предположение состоит в том, что антропосфера приближается к пределу возможной сложности, за которым начнётся “нисходящая ветвь” эволюции: антропосфера выродится в дикую биосферу с дальнейшей деградацией к термодинамическому равновесию. Таким образом, простой аттрактор – превращение со временем Земли в “нормальное” космическое тело вроде Луны или Марса, свободное от res cogitans и живого вещества вообще» ¹⁶.

Глядя на происходящее в мире и держа в голове прогноз Жирара об устремлении насилия к крайности, начинаешь понимать, в какой критический момент в истории планеты тебе довелось жить. Пелена Натурошока спадает с глаз. Такого вызова перед человечеством еще не было никогда. Привычное кажется человеку безопасным. Но «когда будут говорить: “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба». Достаточно посмотреть, насколько легко и просто современные политики начали рассуждать о применении насилия во внешнеполитической сфере, вплоть до заигрывания с темой ядерной войны. «День Господень приходит как тать в ночи».

Второй вариант, из перечисленных Назаретяном, ненамного лучше: это долговременная стабилизация, которая, в конченом итоге, в силу объективности процессов энтропии, приведет к тому же самому – земля станет практически голым шаром материи. Здесь еще имеет смысл вспомнить про «Парадокс Ферми», связанный с тем, что человечество не может зафиксировать в космосе сигналы иной разумной жизни. Одно из вероятных объяснений – везде, где бы не возникали развитые формы жизни, они уничтожают себя до того, как смогут выйти в открытый космос и оставить там следы, заметные для других разумных существ.

Третий вариант, оптимистический, требует от человечества перехода к совершенно иной этике. Мы уже не можем сдерживать мимезис с помощью табу, мы не можем сдерживать насилие с помощью жертвоприношений. Но мимезис, являющийся источником как наших бед, так и наших культурных и технологических достижений, может стать и проводником нашего спасения. Назаретян выдвинул закон «техногуманитарного баланса», согласно которому гуманитарное развитие человечества не должно отставать от технологического:

«Если всё-таки допустить, что способность разума к саморегуляции в принципе соизмерима с безграничным технологическим развитием, то мы возвращаемся к гипотезе универсального естественного отбора. Тогда ключевой вопрос меняет содержание: успеет ли Земной разум усовершенствовать качество самоконтроля в соответствии с ускоряющимся технологическим ростом, прежде чем разрушительные последствия станут необратимыми?» ¹⁷

Если этого не произойдет, может случиться страшное – Назаретян любил приводить в пример примитивное племя, случайно обнаружившее ящик с огнестрельным оружием и истребившее себя, так как к обращению с подобным инструментом эти люди были не готовы. Какая этика может спасти человечество от худших сценариев?

Во-первых, это не может быть правая этика этатизма, трайбализма и этноцентризма, потому что именно война между национальными государствами в конце концов может привести нас к самоуничтожению.

Во-вторых, это не может быть тотальный пацифизм и мазохистское самоуничижение со стороны (пост-?)христианской цивилизации в духе левых, так как если у людей западной культуры еще нет подходящих этических настроек, чтобы пережить свои технологически открытия, то тем более они отсутствуют у всех остальных.

Рене Жирар считал, что человечество должно держаться подальше от этих двух крайностей – милитаризма и пацифизма. Какие еще варианты у нас есть?

Питер Тиль в интервью New York Times предупреждает об опасности глобальной тоталитарной власти, о потенциальном «Антихристе». Действительно, если посмотреть на возможность существования мирового государства в планетарном масштабе, то оно не может быть ничем иным, как гигантской жертвенной системой. Глобальное государство не оставит места свободе, рынку, по большому счету и прогрессу. Это очень забавно – смотреть, насколько в российской интеллектуальной среде совпадают списки борцов против «цифрового ГУЛАГА» и тех, кто стремится оправдать ГУЛАГ исторический. В конце концов, смирение перед тоталитарной властью – это сценарий №2 из списка Назаретяна. Медленная стагнация и угасание цивилизации, а затем и жизни.

Чтобы не попасть в подобную ловушку, имеет смысл держаться подальше от политики в шмиттеанском смысле. Бинарные системы «друг-враг» – это всегда попытка реставрации жертвоприношений. В интервью Ланд говорит:

«Сам я пытаюсь не быть захваченным племенными конфликтами, поддерживая некое безумное расщепление гиперверия. Иногда тебе надо посмотреть на монету с другой стороны, понять другую позицию, но мне кажется, что большая часть мира настолько погрязла в войне кланов, что никто даже не придает значения тому, что именно содержится в той или иной идее» ¹³.

Кажется, Питер Тиль успешно осуществляет это на практике. Как утверждает один его знакомый, «У Питера есть два мнения по любому вопросу. Если бы вам удалось заглянуть в его череп, вы бы увидели набор мексиканских ничьих между мощнейшими антагонистическими идеями, о которых вы бы и не подумали, что они могут ужиться в одной голове» ¹⁸. Но они там. Афины и Иерусалим, заклятые друзья.

Поэтому, для современного политика нет ничего лучше, чем обратиться к завершающим словам «Штрауссианского момента» и сделать их своим credo:

«Но конец света еще не наступил, и трудно сказать, как долго будут длиться сумерки современности. Что же тогда должен делать христианский государственный деятель, стремящийся быть мудрым правителем нашего времени?

Отрицательные ответы однозначны. Не может быть возврата к архаическому миру или даже к устойчивой концепции политического, представленной Карлом Шмиттом. Не может быть настоящего примирения с Просвещением, так как многие из его простых банальностей в наше время превратились в смертельную ложь. Но государственный деятель не может уклониться от всех решений и уйти в изучение Библии в ожидании Второго пришествия, ибо тогда он просто перестанет быть государственным деятелем...

Итак, определяя правильное сочетание насилия и мира, государственный деятель-христианин поступил бы мудро, в каждом конкретном случае вставая на сторону мира. Не существует формулы, ответ на критический вопрос надо искать в каждом конкретном случае. Вполне может быть, что совокупность решений, принятых во всех этих случаях, определит судьбу постмодернистского мира. Ибо этот мир может оказаться гораздо хуже или гораздо лучше современного — миром безграничного миметического насилия или царством Божиим».

Это выход для интеллектуалов, политиков, капиталистов. Люди в массе своей не смогут мыслить таким образом. Кто же может подарить нам надежду на то, что жизнь или разум в конечном итоге смогут преодолеть нынешний кризис? Ответ Жирара – нас уже спас тот, кто подверг роковой травме. Христос показал человеку пример идеальной жизни. Вообще, если Бог существует, и люди имеют для него хоть какое-то значение, он не мог бы сделать ничего лучше, чем стать одним из них и пережить в физическом теле, на окраине цивилизованного мира, все возможные невзгоды. Потому что, во-первых, мы не можем слушать нравоучения от тех, кто не побывал в нашей шкуре. И, во-вторых, зеркальные нейроны и подражание играют для нас гораздо большую роль, чем любые отвлеченные моральные системы.

Как было сказано выше, жертвенная система была обречена на энтропию. Она бы все равно разрушилась и человечество ждало бы самоистребление. Откровение Христа, полученное ценой Голгофской жертвы, было чем-то вроде направленного подрыва – когда здание в любом случае рухнет, рано или поздно, но ты помогаешь ему сделать это так, чтобы было как можно меньше жертв. Можно не считать Христа Богом (хотя я, конечно, считаю), но что он был гением – отрицать невозможно. В прочем, у Ника Ланда есть еще одно объяснение:

«…ни один христианин не может последовательно отрицать реальность путешествий во времени. Возражение “если (обратное) путешествие во времени возможно, где же путешественники во времени?” снимается самим христианским откровением. Мессианское воплощение (Бога или вечности-для-себя), наряду со всеми истинными пророчествами, провиденциальной историей и ответами на молитвы, подтверждает путешествия во времени с технической точностью. Христианская религия не может быть истинной, если путешествия во времени не структурировали историю человечества в её фундаментальном смысле. Чем бы ни было христианство, это история о путешествиях во времени, и порой кажется, что ей особенно не хватает ясного самопонимания» ¹⁹.

Так каково же это: быть тайно высланным из будущего, чтобы подорвать предшествующие ему условия?

Быть киберпартизаном, так искусно замаскированным под человека, чтобы даже программа была частью маскировки?

Именно… так?

Шулленбергер Дж. Козел отпущения в видящем камне // Spacemorgue. URL: https://spacemorgue.com/scapegoat/ ↵
Тиль П. Штрауссианский момент // Spacemorgue. URL: https://spacemorgue.com/moment/ ↵
Хэвен С.Л. Эволюция желания. Жизнь Рене Жирара. М.: Новое литературное обозрение, 2021. ↵
Зыгмонт А.И., Дюков Д.А. Философия насилия и сакрального Жоржа Батая и Рене Жирара // Религиоведческие исследования. 2017. № 1 (15). С. 31. ↵
См.: De Castro Rocha J.C. Mimetic Theory and Latin America: Reception and Anticipations // Contagion: Journal of Violence, Mimesis, and Culture. Vol. 21 (Spring 2014), P. 87. ↵
«Фрагментация – вот единственная стратегия». Интервью с Ником Ландом // Логос. 2018. Том 28 (#2). C. 33. ↵
Girard R. “Mimesis and Violence: Perspectives in Cultural Criticism.” The Girard Reader. Ed. James G. Williams. New York: Crossroad, 1996. ↵
Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010. ↵
См.: Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. – М.: Новое литературное обозрение, 2019. ↵
Эрман Б.Д. Триумф христианства. Как запрещенная религия перевернула мир. М.: Эксмо, 2019. С. 19. ↵
Жирар Р. Я вижу Сатану, падающего, как молния. М.: Издательство ББИ, 2015. С. 165. ↵
«Фрагментация – вот единственная стратегия». Интервью с Ником Ландом // Логос. 2018. Том 28 (#2). С. 50. ↵
«Фрагментация – вот единственная стратегия». Интервью с Ником Ландом // Логос. 2018. Том 28 (#2). С. 44. ↵ ↵
Текст позаимствован из компьютерной ролевой игры «The Elder Scrolls III: Morrowind». Он высвечивается, если в процессе игрок случайно убивает персонажа, важного для дальнейшего развития сюжета. ↵
Land N. Xenosystems. Fragments. s.l., s.d., P. 62. ↵
Назаретян А.П. Мегаистория и ее «загадочная сингулярность» // Вестник Российской Академии Наук. 2015. Том 85 (№8). С. 761. ↵
Назаретян А.П. Мегаистория и ее «загадочная сингулярность» // Вестник Российской Академии Наук. 2015. Том 85 (№8). С. 762. ↵
Perell D. Peter Thiel’s religion. URL: https://perell.com/essay/peter-thiel/ ↵
Land N. Xenosystems. Fragments. s.l., s.d., P. 57. ↵