Рациональный ингуманизм vs ландианская антифилософия

Дан­ный отклик был под­го­тов­лен для уст­но­го выступ­ле­ния и не будет сдер­жан­ным. Места­ми он наме­рен­но поле­ми­чен. Поле­ми­ка в этом слу­чае слу­жит не эмо­ци­о­наль­ным деко­ром, но ору­ди­ем диа­гно­сти­ки. Ведь когда пози­ция утра­чи­ва­ет вся­кую вос­при­им­чи­вость к дово­дам, веж­ли­вость пре­вра­ща­ет­ся в откро­вен­ное соучастие.

1. Зачем возвращаться к моей старой статье сейчас?

Меня попро­си­ли изло­жить мое общее виде­ние фило­со­фии и раци­о­на­лиз­ма, уде­лив осо­бен­ное вни­ма­ние ран­ней ста­тье «Рабо­та нече­ло­ве­че­ско­го», и пере­фор­му­ли­ро­вать его вви­ду про­ти­во­сто­я­ния с Ником Лан­дом и после­ду­ю­щим лан­ди­ан­ством. Это не про­сто при­гла­ше­ние к диа­ло­гу с извест­ным чело­ве­ком. Здесь тре­бу­ет­ся при­нять реше­ние, что вооб­ще мож­но счи­тать философией.

Если фило­со­фию пред­став­лять как репер­ту­ар тей­ков или как шоу­рум обра­зов жиз­ни, то рабо­та Лан­да, несо­мнен­но, ста­но­вит­ся еще одним ее образ­чи­ком на про­дук­то­вых пол­ках, где досту­пен целый ассор­ти­мент от раци­о­на­лиз­ма до анти­ра­ци­о­на­лиз­ма, от гума­низ­ма до анти­гу­ма­низ­ма, от про­стран­ства дово­дов до без­дны по име­ни вре­мя. Но фило­со­фия — вовсе не супер­мар­кет, где мож­но выбрать пози­цию, даже если инсти­ту­ции пыта­ют­ся ее тако­вым сде­лать, тем самым укро­тив и одо­маш­нив. Она оста­ет­ся обо­зна­че­ни­ем — родо­вым, но отнюдь не пустым — кон­крет­ной зада­чи: упор­но­го сопро­тив­ле­ния стрем­ле­нию пере­ко­ди­ро­вать мысль в иден­тич­ность, позу, атри­бут пле­ме­ни или лаге­ря и стиль потреб­ле­ния. Она отка­зы­ва­ет­ся от деле­жа идей на «пра­вые» и «левые», «ака­де­ми­че­ские» и «анти­а­ка­де­ми­че­ские», «кри­ти­че­ские» и «пост­кри­ти­че­ские», как если бы смысл заклю­чал­ся лишь в том, что­бы выбрать пол­ку и застол­бить ее.

Фило­со­фия упор­ству­ет в сво­ем суще­ство­ва­нии не столь­ко как усто­яв­ша­я­ся док­три­на, сколь­ко как устой­чи­вое — то есть стой­кое, ока­зы­ва­ю­щее сопро­тив­ле­ние — наиме­но­ва­ние. Это сло­во пере­жи­ло два­дцать шесть веков, прой­дя через пре­ния раз­лич­ных школ и пере­во­ды, кото­рые долж­ны были бы рас­тво­рить его в мест­ных экви­ва­лен­тах, но оно про­дол­жа­ет цир­ку­ли­ро­вать, как буд­то за ним скры­ва­ет­ся нечто одно­вре­мен­но и родо­вое, и еди­нич­ное. Как отме­тил иран­ский фило­соф Морад Фар­хад­пур¹, дело здесь вовсе не в слу­чай­но­сти ака­де­ми­че­ско­го брен­дин­га. В этом обсто­я­тель­стве кро­ет­ся ключ к пони­ма­нию того, для чего нуж­на фило­со­фия: она удер­жи­ва­ет откры­тый, нераз­ре­шен­ный обмен меж­ду все­об­щим и осо­бен­ным, не поз­во­ляя ни одной из сто­рон пре­вра­тить­ся в пле­мен­ной атри­бут или мене­дже­ри­аль­ную эти­кет­ку. В этом смыс­ле фило­со­фия схо­жа с демо­кра­ти­ей. Оба име­ни путе­ше­ству­ют повсю­ду, оба обе­ща­ют некое «целое» и оба воз­вра­ща­ют­ся как оста­ток, не под­да­ю­щий­ся без­ого­во­роч­но­му уче­ту, как часть, кото­рая демон­стри­ру­ет, где тако­го рода под­сче­ты тер­пят неудачу.

Ланд име­ет осно­ва­ния пре­зи­рать демо­кра­ти­че­ский зал засе­да­ний. Боль­шин­ство, вполне может стать­ся, глу­пое, инсти­ту­ты — захва­че­ны, а «уча­стие» пре­вра­ти­лось в ряд цере­мо­ни­аль­ных упраж­не­ний в иди­о­тиз­ме. Но в этих неуда­чах Ланд видит повод для осво­бож­де­ния себя от вся­ко­го бре­ме­ни. Он пута­ет состя­за­тель­ность и оспа­ри­ва­е­мость с управ­ле­ни­ем, исхо­дя­щим из под­сче­та голо­сов, и пред­по­чи­та­ет вер­дик­ты, не нуж­да­ю­щи­е­ся в обос­но­ва­нии. В этих доволь­но давя­щих усло­ви­ях эпи­тет «кри­ти­че­ский» име­ну­ет двой­ную обя­зан­ность. Он обо­зна­ча­ет как кри­ти­ку, так и кри­зис. Некое воз­зре­ние заслу­жи­ва­ет того, что­бы его назва­ли фило­соф­ским, толь­ко тогда, когда оно может не сло­мать­ся в этих двой­ных тис­ках [double bind] — когда дер­жа­те­ля воз­зре­ния мож­но при­ве­сти к отве­ту, к реви­зии, заста­вить прой­ти ауди­тор­скую про­вер­ку, а не отмыть свои обя­за­тель­ства через воз­зва­ния к некой «судь­бе».

В этом сопро­тив­ле­нии нет ни гра­на геро­и­че­ской чисто­ты. Фило­со­фия все вре­мя тер­пит неуда­чи. Она посто­ян­но теря­ет силу и погло­ща­ет­ся карье­риз­мом и лозун­га­ми. И все же она упор­ству­ет в сво­ей роли послед­ней пере­до­вой, посколь­ку она по-преж­не­му спо­соб­на пред­ло­жить то, что не под силу пред­ло­жить ника­ко­му лайф­стай­лу, обра­зу жиз­ни: дер­жа­щие вас в тис­ках обя­за­тель­ства, при­нуж­да­ю­щие осно­ва­ния, болез­нен­ные реви­зии. Фило­со­фия в сво­ем мини­му­ме — это дис­ци­пли­на, поз­во­ля­ю­щая взя­тым вами обя­за­тель­ствам порож­дать след­ствия, кото­рые не были выбра­ны вами заранее.

Ланд же стал чем-то иным — тех­но­куль­тур­ной син­гу­ляр­но­стью. Не мыс­ли­те­лем сре­ди про­чих, а эда­ким аттрак­то­ром, порож­ден­ным дина­ми­кой плат­форм и идео­ло­ги­че­ской пусто­той, цир­ку­ли­руя в них не столь­ко в виде аргу­мен­тов, сколь­ко в виде пере­да­ва­е­мых доз­во­ле­ний. Выго­рев­шие левые, кото­рым не хва­та­ет ощу­ще­ния ради­каль­но­сти после того, как они поза­бро­си­ли орга­ни­за­ци­он­ную рабо­ту, могут при­нять анти­фи­ло­со­фию Лан­да за извра­щен­ный апгрейд кри­ти­ки, жар за глу­би­ну, жесто­кость за откро­вен­ность, а пре­зре­ние к дово­дам — за дея­тель­ность по раз­об­ла­че­нию. В ито­ге мы име­ем не ради­ка­лизм, а театр транс­грес­сии, где отри­ца­ние честву­ет­ся в каче­стве поли­ти­ки, а крах норм вос­пе­ва­ет­ся как эмансипация.

В то же вре­мя аль­тер­на­тив­ные и крайне пра­вые могут инсце­ни­ро­вать иную, рав­но извра­щен­ную соли­дар­ность. Ланд ста­но­вит­ся удоб­ным вока­бу­ля­ром для оформ­ле­ния того, что они и без того хоте­ли ска­зать, жел­чью, обла­чен­ной в оде­я­ния необ­хо­ди­мо­сти. Тем не менее он так­же вызы­ва­ет подо­зре­ние, посколь­ку он интел­лек­ту­ал, а интел­лек­ту­аль­ность — обу­за для дви­же­ний, тре­бу­ю­щих про­сто­ты, когни­тив­ной лояль­но­сти, повто­ре­ния и устой­чи­во­сти. Таким обра­зом, Ланд одно­вре­мен­но поле­зен и не заслу­жи­ва­ет дове­рия; для них он — банк фраз, кото­рые нуж­но отмыть, а не парт­нер, кото­ро­го сто­и­ло бы понять. Эта эко­но­ми­ка при­тя­же­ния и подо­зре­ния плоть от пло­ти его син­гу­ляр­но­сти. Каж­дый лагерь извле­ка­ет из него то, что ему потреб­но, и отбра­сы­ва­ет все остальное.

В этом и состо­ит более глу­бо­кая под­но­гот­ная. Лан­ди­ан­ство рас­про­стра­ня­ет­ся, посколь­ку пред­ла­га­ет выход из ситу­а­ции, когда нуж­но демон­стри­ро­вать оправ­да­ния, дает отмыч­ку от бре­ме­ни обос­но­ва­ния, кото­рую мож­но вез­де носить с собой и поль­зо­вать­ся ею на любой лад при вся­ком чихе в свою сто­ро­ну. Оно пре­вра­ща­ет реа­лизм в стиль, а стиль — в заме­ну дово­дов, обе­щая мир, в кото­ром никто не дол­жен ни о чем дис­ку­ти­ро­вать, а толь­ко согла­шать­ся с «тем, что гря­дет». Вот поче­му лан­ди­ан­ство как явле­ние необ­хо­ди­мо кри­ти­ко­вать на уровне усло­вий его цир­ку­ля­ции, а не толь­ко на уровне его тези­сов. Дело не сво­дит­ся к тому, что­бы раз­вен­чать Лан­да. Тре­бу­ет­ся вос­ста­но­вить утра­чен­ную сере­ди­ну — фило­соф­скую куль­ту­ру, спо­соб­ную под­дер­жи­вать модер­ность без сле­по­го покло­не­ния ей, кри­ти­ко­вать тех­но­ло­гии без мораль­ной дра­ма­тич­но­сти и не при­бе­гать к судь­бе в каче­стве оправдания.

У иных чита­те­лей может воз­ник­нуть соблазн истол­ко­вать все это как про­стое мора­ли­те. Дескать, Ланд — все­мо­гу­щий зло­дей, весь мой аргу­мент — про­стая горечь, ну а чита­тель — трез­во­мыс­ля­щий взрос­лый, при­зы­ва­ю­щий всех попу­стить­ся. Такое про­чте­ние удоб­но, пото­му что поз­во­ля­ет кри­ти­ку удер­жать для себя само осво­бож­де­ние от бре­ме­ни, о кото­ром идет речь, то есть пра­во воз­вы­шать­ся над схват­кой дово­дов, назы­вая это реа­лиз­мом. Да, куль­ту­ры порой дости­га­ют поро­га, когда ника­кая толи­ка мыш­ле­ния не может кон­тро­ли­ро­вать тра­ек­то­рию. Но эта про­пис­ная исти­на ста­но­вит­ся деше­вым али­би в тот момент, когда к ней при­бе­га­ют, что­бы вновь выда­вать отказ от ответ­ствен­но­сти под видом муд­ро­сти. Мыш­ле­ние — это не руль. Это кон­струк­ция руле­во­го меха­низ­ма, поверх­но­стей обрат­ной свя­зи, про­це­ду­ры оспа­ри­ва­ния. Оно не может управ­лять бурей, но может решить, под­ле­жат ли утвер­жде­ния отве­ту, пред­ло­же­ния — пере­смот­ру, а неуда­чи — раз­бо­ру, а не мифологизации.

Ланд здесь важен не столь­ко как пер­во­дви­га­тель, сколь­ко как запоз­да­лый аттрак­тор, лого­тип интел­лек­ту­аль­ной пусто­ты, гото­вый про­пуск, поз­во­ля­ю­щий мино­вать кон­тек­сты оправ­да­ния и обос­но­ва­ния. В этой пер­спек­ти­ве уско­ре­ние ста­но­вит­ся тео­ди­це­ей для рито­ри­че­ски лени­вых: все, что про­ис­хо­дит, пра­виль­но пото­му, что про­ис­хо­дит, все, что побеж­да­ет, истин­но, пото­му что побеж­да­ет, а реа­лизм име­ну­ет отказ от вве­де­ния в систе­му апел­ля­ции, ауди­та, отзы­ва и исправ­ле­ния. Насто­я­щая поле­ми­ка направ­ле­на на пре­об­ра­зо­ва­ние неиз­беж­но­сти в ман­дат, а не на вели­чие одно­го чело­ве­ка. В тер­ми­но­ло­гии Бог­да­но­ва аль­тер­на­ти­вой слу­жит не тоталь­ный кон­троль, но орга­ни­за­ция, инсти­ту­и­ро­ва­ние огра­ни­че­ний, созда­ю­щих воз­мож­но­сти, кото­рые поз­во­ля­ют кор­рек­ти­ро­вать тра­ек­то­рию, даже когда никто не отве­ча­ет за нее. Имен­но так созда­ет­ся аттрак­тор и про­из­во­дит­ся его циркуляция.

Есть близ­кий ана­лог, и он поучи­те­лен, пото­му что пока­зы­ва­ет, как аттрак­тор может быть создан задол­го до того, как в него пове­рят. Ахмад Фар­дид, кото­ро­го зача­стую назы­ва­ют иран­ским Хай­дег­ге­ром, создал хариз­ма­ти­че­ский аппа­рат с опо­рой на импор­ти­ро­ва­ние. Он скон­ден­си­ро­вал хай­дег­ге­ров­скую анти­мо­дер­ность в кар­ман­ный сло­варь жар­го­низ­мов куль­тур­ной под­лин­но­сти и «оза­пад­ле­ния», а затем поз­во­лил это­му сло­ва­рю перей­ти в поли­ти­ко-тео­ло­ги­че­ский регистр, кото­рый мог быть аннек­си­ро­ван кле­ри­каль­ным кон­сер­ва­тиз­мом и постре­во­лю­ци­он­ным госу­дар­ством. В этой тра­ек­то­рии фило­со­фия не направ­ля­ет поли­ти­ку с помо­щью аргу­мен­тов. Она постав­ля­ет закли­на­ния, кото­рые осво­бож­да­ют поли­ти­ку от бре­ме­ни оправ­да­ния. Реша­ю­щим ингре­ди­ен­том в его сме­си высту­па­ла не док­три­наль­ная тон­кость, а отсут­ствие ста­биль­ной фило­соф­ской эко­ло­гии в соче­та­нии с пре­стиж­ным импор­том, кото­рый мож­но было исполь­зо­вать в каче­стве куль­тур­но­го оружия.

Ланд — не Фар­дид. Поляр­ность меня­ет­ся. Хариз­ма Фар­ди­да чер­па­ла силу из анти­тех­но­ло­гиз­ма и анти­мо­дер­низ­ма, хариз­ма Лан­да — из гипер­мо­дер­низ­ма и тех­но­фа­та­лиз­ма. Но сама меха­ни­ка в обо­их слу­ча­ях сов­па­да­ет. Мыс­ли­тель ста­но­вит­ся аттрак­то­ром, когда в сре­де отсут­ству­ет тер­пе­ли­вая инфра­струк­ту­ра для раз­но­гла­сий, а усто­яв­ши­е­ся полю­са пред­став­ля­ют­ся исчер­пан­ны­ми. Здесь важ­на ситу­а­ция в США. Когда гром­ки­ми вари­ан­та­ми явля­ют­ся мора­ли­сти­че­ский анти­тех­но­ло­гизм с одной сто­ро­ны и управ­лен­че­ский тех­но­оп­ти­мизм с дру­гой, пусто­та реаль­на. В это про­стран­ство и втор­га­ет­ся Ланд, пред­ла­гая не про­грам­му, а кани­стру с уско­ри­те­ля­ми. Его стиль дает раз­лич­ным фрак­ци­ям чув­ство про­сто­ты, кото­рое дела­ет отказ от уча­стия в кон­текстах оправ­да­ния и обос­но­ва­ния реа­ли­стич­ным, и предо­став­ля­ет им всё то же пере­нос­ное доз­во­ле­ние сжечь то, что они и без того хоте­ли сжечь.

Ланд поль­зу­ет­ся этой пусто­той, истрак­то­вы­вая само оспа­ри­ва­ние как пато­ло­гию. Мед­лен­ная рабо­та по опре­де­ле­нию усло­вий, уточ­не­нию ста­вок, отсле­жи­ва­нию затрат и при­зна­нию пора­же­ний пере­о­пи­сы­ва­ет­ся как рефлекс без­опас­но­сти и обе­зья­нья пани­ка. Его глав­ным жестом ста­но­вит­ся под­та­сов­ка, а труд по оправ­да­нию усту­па­ет место оча­ро­ва­нию неиз­беж­но­стью. Ланд раз­ме­ни­ва­ет аргу­мен­ты на уско­ри­те­ли, после чего назы­ва­ет сжи­га­ние про­зре­ни­ем. Лан­ди­ан­ская неиз­беж­ность — это про­сто-напро­сто под­дель­ный реа­лизм, карт-бланш на пол­ную без­от­вет­ствен­ность с един­ствен­ной помет­кой: «…перед тем, что гря­дет». Если каж­дое воз­ра­же­ние ему уже высту­па­ет неким симп­то­мом, то ни на что не тре­бу­ет­ся отве­чать по существу.

Так, про­стран­ство дово­дов вытес­ня­ет­ся режи­мом отбо­ра, вре­ме­ни, капи­та­ла, вой­ны, опти­ми­за­ции — все­го, к чему мож­но воз­звать в каче­стве внеш­не­го кри­те­рия. За этим ходом мая­чит зна­ко­мый пре­док. Дар­ви­нов­ский отбор, абстра­ги­ро­ван­ный в мета­фи­зи­ку. Хит­рость Лан­да заклю­ча­ет­ся в рас­смот­ре­нии отбо­ра не как локаль­но­го опе­ра­то­ра, а как финаль­но­го арбит­ра. Все, что выжи­ва­ет, счи­та­ет­ся заслу­жи­ва­ю­щим выжи­ва­ния. Все, что мас­шта­би­ру­ет­ся, счи­та­ет­ся истин­ным. Так отбор пре­вра­ща­ет­ся в тео­рию оправ­да­ния — и так сопро­тив­ле­ние ста­но­вит­ся не под­ле­жа­щим раз­бо­ру. Если арбит­ром слу­жит отбор, то воз­ра­же­ния явля­ют­ся не осно­ва­ни­я­ми, а симптомами.

Орга­ни­за­ци­он­ный взор бог­да­нов­цев сра­зу же рас­по­зна­ет, сколь­ким упло­ще­ни­ям тут под­вер­га­ет­ся под­ход «Дар­вин-как-судь­ба». Бог­да­нов обоб­ща­ет Дар­ви­на, рас­смат­ри­вая «отбор» как все­об­щий регу­ля­тор орга­ни­за­ции и лишая при­ла­га­тель­ное «есте­ствен­ный» его при­ви­ле­гий. Под­бор слу­жит у Бог­да­но­ва назва­ни­ем для посто­ян­ной сор­ти­ров­ки свя­зей — какие ста­би­ли­зи­ру­ют­ся, какие ослаб­ля­ют­ся, какие раз­ру­ша­ют­ся — под дав­ле­ни­ем сре­ды; а сре­да нико­гда не про­сто дана, но может быть созда­на, пере­стро­е­на, оспо­ре­на. Отбор или под­бор — не един­ствен­ный гру­бый меха­низм, назы­ва­е­мый состя­за­ни­ем, а орга­ни­за­ци­он­ная функ­ция, чей вид меня­ет­ся в зави­си­мо­сти от мас­шта­ба, архи­тек­ту­ры про­цес­са и того, что счи­та­ет­ся его единицей.

В этом смыс­ле у отбо­ра все­гда име­ют­ся две сто­ро­ны. Поло­жи­тель­ный отбор — это ста­би­ли­за­ция и раз­ви­тие ком­плек­са, укреп­ле­ние его внут­рен­них вза­и­мо­свя­зей и спо­соб­но­сти к выжи­ва­нию. Отри­ца­тель­ный отбор — это дез­ор­га­ни­за­ция и погло­ще­ние, часто вызван­ные одним небла­го­при­ят­ным усло­ви­ем, кото­рое нару­ша­ет жиз­не­спо­соб­ность ком­плек­са. Но клю­че­вой момент здесь в том, что еди­ни­ца под­бо­ра эла­стич­на. Дру­ги­ми сло­ва­ми, один и тот же ком­плекс может быть раз­ло­жен на части так, что неко­то­рые из его ком­по­нен­тов ста­нут сре­дой для дру­гих, так что внут­рен­ний под­бор может пре­об­ла­дать над судь­бой цело­го. Поэто­му под­бор бли­же к актив­но­му само­по­стро­е­нию, чем к пас­сив­ной филь­тра­ции: струк­ту­ра посто­ян­но пере­стра­и­ва­ет­ся под воз­дей­стви­ем тех самых фак­то­ров, кото­рые ей угрожают.

Здесь так­же важ­на бире­гу­ля­ция². Бире­гу­ля­тор­ная связь в тео­рии парал­лель­ной слож­но­сти, где фак­то­ром ста­но­вит­ся вре­мя асин­хрон­ной обра­бот­ки, не явля­ет­ся пере­ми­ри­ем с сопер­ни­че­ством. Это орга­ни­за­ци­он­ная связь, в кото­рой два ком­плек­са вза­им­но регу­ли­ру­ют друг дру­га, каж­дый из кото­рых ста­но­вит­ся реша­ю­щей состав­ля­ю­щей сре­ды дру­го­го. Здесь отбор не выгля­дит пона­ча­лу как пря­мой поеди­нок. Он отби­ра­ет интер­фей­сы, коор­ди­на­цию, раз­де­ле­ние тру­да, огра­ни­че­ния, смяг­ча­ю­щие кри­зи­сы, и даже фор­мы вза­им­ной зави­си­мо­сти, кото­рые дела­ют локаль­ное сопер­ни­че­ство ирра­ци­о­наль­ным. Дело не в том, что­бы мора­ли­зи­ро­вать отбор в поль­зу сотруд­ни­че­ства. Дело в том, что­бы наста­и­вать на том, что отбор чув­стви­те­лен к мас­шта­бу, зави­сит от орга­ни­за­ции и что режим отбо­ра сам по себе явля­ет­ся искус­ствен­но создан­ной [engineered] сре­дой, а не ней­траль­ной аре­ной. Пре­вра­ще­ние одно­го исто­ри­че­ски локаль­но­го режи­ма отбо­ра — как пра­ви­ло, наи­бо­лее гру­бо рыноч­но-нату­ра­ли­сти­че­ско­го — в Реаль­ность-как-тако­вую вовсе не жест­кий реа­лизм. Это кате­го­ри­аль­ная ошиб­ка, сти­ра­ю­щая дизайн и оспа­ри­ва­е­мость сре­ды, в кото­рой рабо­та­ет отбор.

Суще­ству­ет ряд мачо-нату­ра­ли­сти­че­ских рома­нов, от Дже­ка Лон­до­на до Робер­та Хай­н­лай­на и Кор­ма­ка Мак­кар­ти, кото­рый име­ет склон­ность при­вя­зы­вать­ся к этой ошиб­ке. Ста­нов­ле­ние ингу­ман­ным оши­боч­но пред­став­ля­ет­ся как ста­нов­ле­ние живот­ным в соот­вет­ствии с «зако­на­ми дикой при­ро­ды», а послед­ние тихо при­ни­ма­ют­ся в каче­стве раз­ре­ше­ния пере­стать давать объ­яс­не­ния. Ава­тар с псом, соба­чья мас­ка, фан­та­зия о суще­стве, очи­щен­ном состя­за­ни­я­ми и кон­ку­рен­ци­ей, даже ман­тра «вой­на — это бог» при­над­ле­жат к это­му же жан­ру. «Мор­ской волк» [Дже­ка Лон­до­на] дает это­му типу свой сим­вол. Волк Лар­сен — капи­тан-само­уч­ка, мета­фи­зик «выжи­ва­ния», кото­рый может в откры­том море читать лек­ции, пока лома­ет тебя. Одна­ко Лон­дон так­же пред­ла­га­ет исправ­ле­ние, кото­рое лан­ди­ан­ская роман­ти­ка про­дол­жа­ет пытать­ся невер­но истол­ко­вать. У Вол­ка есть брат по име­ни Смерть Лар­сен, и соб­ствен­ный диа­гноз Вол­ка жесток в сво­ей точ­но­сти: Смерть — «без­го­ло­вый кусок мяса» [a lump of an animal without any head], едва уме­ю­щий читать и писать. Смер­ти не нуж­на кос­мо­ло­гия, ей нуж­ны толь­ко рыча­ги вли­я­ния, сабо­таж, под­куп и про­стая спо­соб­ность к жесто­ко­сти. Сле­по­та Вол­ка в кон­це — это не «фило­со­фия, ста­но­вя­ща­я­ся прав­дой». Это мир, руша­щий тебя без того, что­бы как бы то ни было при­ни­мать, и отбор, не тре­бу­ю­щий мыс­ли­те­ля, что­бы увен­чать его. Жанр алчет вол­ка-фило­со­фа — вели­ко­леп­но­го хищ­ни­ка, кото­рый может назвать аппе­тит исти­ной. На самом деле он хочет осво­бож­де­ния от бре­ме­ни, то есть: хищ­ни­че­ства как позна­ния. Одна­ко, по мне­нию Сти­ве­на Джея Гул­да, отбор зача­стую воз­на­граж­да­ет задер­жан­ное раз­ви­тие — без­во­ло­со­го, без­зу­бо­го, мик­ки­мау­сов­ско­го чело­ве­ка, кото­рый выгля­дит без­обид­ным, но ста­но­вит­ся уль­тра­няш­ным [ultra-cute] новым вер­хов­ным хищником.

После­ду­ю­щая судь­ба лан­ди­ан­ства настоль­ко мути­ро­ва­ла в срав­не­нии с роман­ти­кой вол­ка, что теперь она пред­по­чи­та­ет дру­гую мас­ку, кото­рая удер­жи­ва­ет осво­бож­де­ние от бре­ме­ни, но меня­ет лицо. Если мачо-нату­ра­ли­сти­че­ский регистр алчет хищ­ни­ка, кото­рый может назвать аппе­тит исти­ной, то регистр няш­но­сти жаж­дет чего-то даже еще более эффек­тив­но­го — хищ­ни­ка, кото­рый не дол­жен выгля­деть как хищ­ник. По этой при­чине пово­рот, совер­шен­ный Эми Айр­ланд и Май­ей Б. Кро­ник в кни­ге Cute Accelerationism, име­ет для нас зна­че­ние — не столь­ко в плане вер­дик­та по пово­ду их про­ек­та, сколь­ко как спо­соб диа­гно­сти­ро­вать, что про­ис­хо­дит, когда няш­ность вос­при­ни­ма­ет­ся так, как буд­то у нее нет исто­рии. Цен­ность про­ек­та Айр­ленд и Кро­ник состо­ит имен­но в запи­си кон­цеп­ту­аль­но­го само­экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ния — с поня­ти­я­ми, опро­бо­ван­ны­ми в каче­стве прак­тик, и прак­ти­ка­ми, исполь­зу­е­мы­ми для испы­та­ния поня­тий на проч­ность³. Но здесь речь идет о дру­гом. Речь о недо­ста­точ­но исто­ри­зи­ро­ван­ном при­ня­тии няш­но­сти как ней­траль­но­го сред­ства, сти­ля, гене­а­ло­гия кото­ро­го может быть при­зна­на несу­ще­ствен­ной. В этом более широ­ком пони­ма­нии няшность/cuteness дей­стви­тель­но может слу­жить несу­щей вол­ной для ослаб­лен­ной иден­тич­но­сти, ген­дер­ной пла­стич­но­сти, отка­за от уна­сле­до­ван­ных жест­ких гра­ниц, спо­со­ба не при­ни­мать дан­ное тело или дан­ную роль как сами собой разумеющиеся.

Одна­ко cute пре­вра­ти­лось в стиль после ядер­ных бом­бар­ди­ро­вок, а невин­ность ста­ла про­сто выбо­ром интер­фей­са. И имен­но здесь-то и про­яв­ля­ет­ся обрат­ная сто­ро­на меда­ли. Няш­ность и мило­та — не про­сто ком­мер­че­ский тон, но так­же после­во­ен­ный интер­фейс, сла­дость кото­ро­го может сосед­ство­вать со скры­тым наси­ли­ем и уре­зан­ной пуб­лич­ной отчет­но­стью. В Япо­нии дей­стви­тель­но про­во­дил­ся Токий­ский про­цесс, но окку­па­ци­он­ные вла­сти и при­о­ри­те­ты холод­ной вой­ны сфор­ми­ро­ва­ли то, что мож­но было счи­тать ответ­ствен­но­стью, и неко­то­рые из самых мрач­ных пре­ступ­ле­ний не суди­лись, а ско­рее погло­ща­лись сдел­ка­ми по обме­ну раз­ве­д­ин­фор­ма­ци­ей и дан­ны­ми иссле­до­ва­ний. Наи­бо­лее печаль­но извест­ный при­мер — Отряд 731: клю­че­вые фигу­ры избе­жа­ли судеб­но­го пре­сле­до­ва­ния в обмен на экс­пе­ри­мен­таль­ные данные.

В усло­ви­ях дли­тель­но­го мораль­но­го полу­рас­па­да Хиро­си­мы и Нага­са­ки это при­во­дит к двой­ной экс­по­зи­ции. Жерт­вен­ность ста­но­вит­ся гло­баль­но про­чи­ты­ва­е­мой на уровне зре­ли­ща, в то вре­мя как опре­де­лен­ные импер­ские пре­ем­ствен­но­сти локаль­но выжи­ва­ют в виде настро­е­ния, сти­ля, мяг­ко­го лица «каваи», даже несмот­ря на то, что поз­же госу­дар­ство научи­лось экс­пор­ти­ро­вать няш­ность в каче­стве мяг­кой силы через офи­ци­аль­ную поп-куль­тур­ную дипло­ма­тию и «каваи-амбас­са­до­ров». Соот­вет­ствен­но, коша­чье лицо не про­ти­во­по­лож­ность вол­ка. Это усо­вер­шен­ство­ван­ный «плю­ше­вый» ава­тар вол­ка, опти­ми­зи­ро­ван­ный для цир­ку­ля­ции, лишен­ный клы­ков по внеш­не­му виду и, сле­до­ва­тель­но, более труд­но под­да­ю­щий­ся осуж­де­нию, когда он кусает.

Наря­ду с фан­та­зи­ей Лан­да о клы­ка­сто­сти есть и вто­рой регистр — регистр рас­тво­ре­ния. В «Жаж­де анни­ги­ля­ции» то же стрем­ле­ние к осво­бож­де­нию от бре­ме­ни пред­став­ле­но как экс­та­ти­че­ская гид­рав­ли­ка раз­жи­же­ния. Кости, зако­ны и памят­ни­ки рас­смат­ри­ва­ют­ся как затвер­дев­шая кора, под­вер­жен­ная раз­мы­ва­нию, а сам язык втя­ги­ва­ет­ся в пото­ки «соча­щей­ся сли­зи и гря­зи», пока гра­ни­цы не ста­но­вят­ся бере­га­ми, кото­рые долж­ны занять «инфиль­тра­ция и кол­лапс в затоп­ле­ние»⁴.

Это мож­но непра­виль­но истол­ко­вать как кос­ми­че­ский феми­низм, пото­му что он льстит «теку­че­сти» в про­ти­во­вес фал­ли­че­ской жест­ко­сти и граж­дан­ской фор­ме (укол Лан­да в адрес ака­де­ми­че­ско­го куль­та Дер­ри­да в его вре­мя в ака­де­ми­че­ских кру­гах крас­но­ре­чив: «Если бы декон­струк­ция про­во­ди­ла мень­ше вре­ме­ни, заиг­ры­вая со сво­им хозяй­ством, воз­мож­но, она смог­ла бы пере­сечь чер­ту…»). Но дигрес­сия Ген­ри Мил­ле­ра рас­кры­ва­ет меха­низм, скры­тый под капо­том. Жен­ское нача­ло появ­ля­ет­ся как мета­фи­зи­че­ская пусто­та, «тре­щи­на», све­ден­ная к нулю, а затем пре­вра­ща­ет­ся в кос­ми­че­ский опе­ра­тор — знак урав­не­ния, кото­рый отме­ня­ет оста­ток и поз­во­ля­ет уйти за пре­де­лы кодов, имен и ста­биль­ных обя­за­тельств. Текст повто­ря­ет ста­рую цепь, кото­рая свя­зы­ва­ет смерть с мате­ри­ей, инер­ци­ей, жен­ствен­но­стью и кастра­ци­ей, а затем пере­осмыс­ли­ва­ет ее как либи­ди­наль­ную лицен­зию на рас­тво­ре­ние кри­те­ри­ев. Это не феми­нист­ское содер­жа­ние. Это кос­ме­ти­че­ская гид­рав­ли­ка, цель кото­рой — рас­тво­рить испы­та­ния. Та же гид­рав­ли­че­ская фан­та­зия воз­вра­ща­ет­ся поз­же в виде гео­по­ли­ти­че­ско­го фети­ша. Вит­фо­ге­ли­ан­ский нео-Китай, при­бы­ва­ю­щий из буду­ще­го, вне­зап­но при­об­ре­та­ет ген­дер­но-флю­ид­ный резо­нанс, но ско­рее в каче­стве кате­го­ри­аль­ной ошиб­ки, неже­ли сиг­на­ла эмансипации.

То, что про­да­ет­ся как кон­такт, — про­сто-напро­сто спо­соб отме­нить про­це­ду­ры пуб­лич­но­го рас­че­та. Два реги­стра схо­дят­ся. Хищ­ни­че­ство уста­нав­ли­ва­ет­ся как позна­ние, а пуб­лич­ное испы­та­ние, кото­рое мог­ло бы ска­зать «нет», смы­ва­ет­ся. Пуб­лич­ность здесь обо­зна­ча­ет оспа­ри­ва­е­мость, а не демо­кра­тию как суве­рен­ный под­счет голо­сов. Это наи­мень­ший барьер про­тив част­но­го откро­ве­ния и гру­бой силы, замас­ки­ро­ван­ной под неизбежность.

Что­бы предот­вра­тить пред­ска­зу­е­мые укло­не­ния, конеч­но, хищ­ни­че­ство и анта­го­ни­сти­че­ское дав­ле­ние в глу­бо­кой эво­лю­ци­он­ной пер­спек­ти­ве, веро­ят­но, спо­соб­ство­ва­ли раз­ви­тию спо­соб­но­стей, кото­рые мы сей­час при­зна­ем как когни­тив­ные — быст­рая гене­ра­ли­за­ция, так­ти­че­ский обман, моде­ли­ро­ва­ние на осно­ве пред­вос­хи­ще­ния, быст­рая и гру­бая абстрак­ция дви­жу­щей­ся цели. Но рас­смат­ри­вать это насле­дие как сущ­ность позна­ния — это фило­соф­ский фокус, а рас­смат­ри­вать его как кри­те­рий раци­о­наль­но­сти — еще более гру­бый трюк. Раци­о­наль­ное позна­ние — это прак­ти­ка, регу­ли­ру­е­мая нор­ма­ми. Оно свя­зы­ва­ет себя стан­дар­та­ми, кото­рые могут быть пуб­лич­но под­верг­ну­ты кри­ти­ке, исправ­ле­ны и пере­смот­ре­ны. Его выс­шие дости­же­ния неот­де­ли­мы от сов­мест­ных иссле­до­ва­ний, рас­пре­де­лен­но­го исправ­ле­ния оши­бок и инсти­ту­ци­о­наль­но под­креп­лен­но­го обу­че­ния с общи­ми мето­да­ми дока­за­тель­ства и исправ­ле­ния. Хищ­ни­че­ство может иска­жать позна­ние, но оно не вла­де­ет им. Сде­лать хищ­ни­че­ство моде­лью разу­ма — зна­чит рас­смат­ри­вать побе­ду как дока­за­тель­ство, а доми­ни­ро­ва­ние как подтверждение.

Дей­стви­тель­но, нор­мы мож­но обхо­дить, а пере­смотр может быть стра­те­ги­че­ским. Но это не сво­дит нор­мы к хищ­ни­че­ству. Даже в логи­ке и вычис­ле­ни­ях нор­ма не высту­па­ет инте­ре­сом, посколь­ку она пред­став­ля­ет собой огра­ни­че­ние, кото­рое опре­де­ля­ет допу­сти­мые дей­ствия, усло­вия пуб­лич­но­го про­ва­ла и пути исправ­ле­ния. Хищ­ни­че­ство изме­ря­ет успех по резуль­та­там, но нор­мы изме­ря­ют кор­рект­ность по кри­те­ри­ям, кото­рые в прин­ци­пе могут быть про­ве­ре­ны и оспо­ре­ны. Обман может экс­плу­а­ти­ро­вать про­стран­ство, регу­ли­ру­е­мое нор­ма­ми, но не может заме­нить его, пото­му что экс­плу­а­та­ция, обман и стра­те­ги­че­ская реви­зия име­ют смысл толь­ко на фоне пра­вил, кото­рые отли­ча­ют заблуж­де­ние от опро­вер­же­ния, успех от валид­но­сти, а убеж­де­ние от доказательства.

Как толь­ко под­та­сов­ка при­ня­та в каче­стве основ­но­го жеста, осталь­ная часть лан­ди­ан­ско­го репер­ту­а­ра выте­ка­ет с меха­ни­че­ской лег­ко­стью. Кри­ти­ка отвер­га­ет­ся как гума­ни­сти­че­ская, поли­ти­ка ста­но­вит­ся пово­дом для сму­ще­ния, интел­лект ста­но­вит­ся вели­чи­ной уско­ре­ния, а буду­щее ста­но­вит­ся али­би для капитуляции.

Поэто­му моя зада­ча дво­я­ка. Во-пер­вых, мне надо повто­рить, что я имею в виду под ингу­ман­ным [inhuman], и поче­му это не гимн нече­ло­ве­че­ско­му [nonhuman], не роман­ти­ка пост­че­ло­ве­че­ско­го и уж точ­но не раз­ре­ше­ние на анти­гу­ман­ную лик­ви­да­цию. Во-вто­рых, мне надо пока­зать, поче­му анти­фи­ло­со­фия Лан­да — это не жест­кий реа­лизм, а мисти­цизм в так­ти­че­ском обла­че­нии, тре­бо­ва­ние капи­ту­ля­ции, замас­ки­ро­ван­ное под диагноз.

2. Ингуманное [inhuman] ≠ нечеловеческое [nonhuman]

Основ­ное пояс­не­ние про­стое. Вме­сто с тем оно посто­ян­но игно­ри­ру­ет­ся. Мое «нече­ло­ве­че­ское», ингу­ман­ное — не что-то «вне чело­ве­че­ско­го», не вне­че­ло­ве­че­ское. Это век­тор внут­ри чело­ве­ка, сила реви­зии, кото­рая ста­но­вит­ся види­мой толь­ко тогда, когда чело­век рас­смат­ри­ва­ет­ся как нечто, что нуж­но постро­ить, а не как нечто, что нуж­но почи­тать или пре­зи­рать. Но имен­но поэто­му обман оста­ет­ся цен­траль­ным. Реви­зи­он­ное суще­ство может созда­вать луч­шие ошиб­ки так же лег­ко, как и луч­шие исти­ны. Вот поче­му про­це­ду­ры и инсти­ту­ты име­ют зна­че­ние: не пото­му, что инсти­ту­ты чисты, а пото­му, что они слу­жат един­ствен­ным мас­шта­би­ру­е­мым отве­том на изощ­рен­ный обман. Раци­о­наль­ность — это набор прак­тик, кото­рые застав­ля­ют пере­смотр стал­ки­вать­ся с сопро­тив­ле­ни­ем, то есть с контр­ар­гу­мен­та­ми, репли­ка­ци­ей и реаль­ной воз­мож­но­стью быть опровергнутым.

Эссен­ци­а­лист­ский гума­низм рас­смат­ри­ва­ет чело­ве­ка как завер­шен­ный объ­ект, как некую сущ­ность с орео­лом. Анти­гу­ма­низм точ­но так же рас­смат­ри­ва­ет «чело­ве­ка» как закон­чен­ный объ­ект, толь­ко теперь цель состо­ит в том, что­бы раз­бить идо­ла. Фрейм­ворк у них оди­на­ко­вый: фик­си­ро­ван­ный порт­рет либо почи­та­ет­ся, либо под­вер­га­ет­ся ван­да­лиз­му. В любом слу­чае чело­век оста­ет­ся объ­ек­том с опре­де­лен­ной природой.

Ингу­ма­низм начи­на­ет­ся там, где кон­ча­ет­ся эта лож­ная дилем­ма. Он не зада­ет­ся вопро­сом, бла­го­род­но ли чело­ве­че­ское суще­ство или пре­зрен­но. Он зада­ет­ся вопро­сом, что зна­чит быть свя­зан­ным нор­ма­ми, вхо­дить в сфе­ру разу­ма и пере­смат­ри­вать свои обя­за­тель­ства в соот­вет­ствии с пуб­лич­ны­ми кри­те­ри­я­ми кор­рект­но­сти. Ингу­ма­низм име­ну­ет тре­бо­ва­ния, кото­рые воз­ни­ка­ют, когда бытие чело­ве­ком пере­ста­ет быть пра­вом по рож­де­нию или мета­фи­зи­че­ским ран­гом, а ста­но­вит­ся обя­за­тель­ством с послед­стви­я­ми, при­нуж­да­ю­щи­ми к ревизии.

Вот поче­му ингу­ман­ное, по мое­му мне­нию, не озна­ча­ет нече­ло­ве­че­ское и не схо­дит­ся есте­ствен­ным обра­зом с пост­че­ло­ве­че­ским само­вос­хва­ле­ни­ем или анти­гу­ман­ным уни­что­же­ни­ем. Ингу­ман­ное — это дис­ци­пли­на пере­со­зда­ния. Это пока­за­тель того, что в чело­ве­ке пре­вос­хо­дит его нынеш­ний авто­порт­рет, ошиб­ки, испра­ви­мость, пере­смат­ри­ва­е­мость и спо­соб­ность транс­фор­ми­ро­вать свои соб­ствен­ные кри­те­рии успеш­но­сти. Чело­век начи­на­ет­ся с порт­ре­та, нари­со­ван­но­го на пес­ке. Ингу­ма­низм — это вол­на, кото­рая сти­ра­ет его, но не для того, что­бы уни­зить нас, а для того, что­бы под­верг­нуть нас при­лив­ной реконструкции.

И здесь необ­хо­ди­мо зара­нее предо­сте­речь от пред­ска­зу­е­мо невер­но­го лан­ди­ан­ско­го тол­ко­ва­ния. Ска­зать, что ингу­ман­ное имма­нент­но чело­ве­че­ско­му, не озна­ча­ет отри­цать Внеш­нее, неиз­вест­ное или реаль­ное, сопро­тив­ля­ю­ще­е­ся захва­ту. За пре­де­ла­ми любо­го конеч­но­го опи­са­ния все­гда име­ет­ся нечто внеш­нее, оста­ток, кото­рый при­нуж­да­ет нас к реви­зии, неза­ви­си­мо от того, фор­му­ли­ру­ем ли мы это в тер­ми­нах диа­го­на­ли­за­ции, непол­но­ты или про­сто упря­мо­го фак­та, что реаль­ность опе­ре­жа­ет наши кар­ты. Но Внеш­нее — это не мисти­че­ский рас­тво­ри­тель, а «вол­на» — не одно­сто­рон­нее сооб­ще­ние, достав­лен­ное из-за пре­де­лов. Самое глав­ное здесь — интерфейс.

При­лив­ная рекон­струк­ция — не про­сто воз­дей­ствие того, что при­хо­дит извне. Это так­же состав и пла­стич­ность того, что уже здесь. Порт­рет нари­со­ван на пес­ке, а не на мра­мо­ре, и песок допус­ка­ет новые начер­та­ния. Ингу­ман­ное име­ну­ет эту внут­рен­нюю спо­соб­ность пере­ра­ба­ты­вать­ся под дав­ле­ни­ем еще неиз­вест­но­го, интер­фейс, где огра­ни­че­ние встре­ча­ет­ся с испра­ви­мо­стью, где неиз­вест­ное ста­но­вит­ся доста­точ­но интел­ли­ги­бель­ным, что­бы пре­об­ра­зо­вать обя­за­тель­ства, а не про­сто уни­что­жить их. Ланд хочет, что­бы вол­на была вер­дик­том. Я же желаю, что­бы вол­на была реви­зи­он­ным кон­так­том, пото­му что толь­ко кон­такт, кото­рый мож­но рекон­стру­и­ро­вать, может счи­тать­ся зна­ни­ем, а не честву­е­мой трав­мой, кото­рую тер­пит явлен­ный [manifest] авто­порт­рет человека.

3. Рационализм как навигационная инфраструктура

Раци­о­на­лизм в том смыс­ле, в кото­ром я исполь­зую этот тер­мин, не явля­ет­ся почи­та­ни­ем раз­во­пло­щен­ной спо­соб­но­сти, назы­ва­е­мой Разу­мом. Это при­вер­жен­ность пуб­лич­ной интел­ли­ги­бель­но­сти при­тя­за­ний и дей­ствий, а так­же воз­мож­но­сти реви­зии этой интел­ли­ги­бель­но­сти под вли­я­ни­ем кри­ти­ки. Раци­о­наль­ность — преж­де все­го прак­ти­ка, а не свой­ство [property]; это регу­ли­ру­е­мый нор­ма­ми спо­соб при­ня­тия и кор­рек­ти­ров­ки обя­за­тельств, систе­ма­ти­че­ская экс­про­при­а­ция при­ва­ти­зи­ро­ван­ной сфе­ры когни­тив­но­го индивидуализма.

Фило­со­фия в дан­ном кон­тек­сте — это нави­га­ция. Обя­за­тель­ство, если оно не высту­па­ет пустой роле­вой игрой, про­сти­ра­ет­ся. Оно вле­чет за собой сопут­ству­ю­щие обя­за­тель­ства. Оно вынуж­да­ет задать вопрос: что еще отсю­да сле­ду­ет? Оно тре­бу­ет обнов­лять свои взгля­ды, когда след­ствия пока­зы­ва­ют, что пер­во­на­чаль­ное пони­ма­ние было поверх­ност­ным. Реви­зия — это не мора­ли­за­тор­ское дав­ле­ние извне, посколь­ку она вхо­дит в состав того, что состав­ля­ет при­вер­жен­ность обя­за­тель­ству; это не про­сто сред­ство выражения.

По этой же при­чине раци­о­на­лизм — не рав­но управ­лен­че­ский опти­мизм. Он не утвер­жда­ет, что мир про­зра­чен для мыс­ли. Он утвер­жда­ет толь­ко, что оправ­да­ние слу­жит не деко­ра­тив­ной добав­кой, а заблуж­де­ние — не пер­со­наль­ным позо­ром, а пуб­лич­ным усло­ви­ем обу­че­ния, смяг­че­ния и вме­сте с тем сохра­не­ния неве­де­ния. Дело не в том, что­бы упразд­нить раз­го­во­ры о судь­бе, а в том, что­бы раз­ли­чать раз­но­вид­но­сти судь­бы. Фило­со­фия все­гда жила с судь­бой — от сто­и­че­ской дис­ци­пли­ны до цини­че­ской про­во­ка­ции, — но судь­ба здесь не высту­па­ет кос­ми­че­ским оправ­да­ни­ем, отме­ня­ю­щим суж­де­ние. Это огра­ни­че­ние, в рам­ках кото­ро­го чело­век прак­ти­ку­ет искус­ство жиз­ни и дис­ци­пли­ну пересмотра.

Раци­о­наль­ный ингу­ма­низм не отри­ца­ет, что нами пра­вят про­цес­сы, пре­вос­хо­дя­щие нас самих. Он отри­ца­ет, что эти про­цес­сы име­ют пра­во слу­жить в каче­стве осно­ва­ний. Един­ствен­ная судь­ба, кото­рую сто­ит утвер­ждать, — это судь­ба, кото­рую мож­но запи­сать в виде про­грам­мы, пуб­лич­но оспа­ри­ва­е­мой ори­ен­та­ции, в кото­рой уча­стие, кри­ти­ка и моди­фи­ка­ция встро­е­ны в асин­хрон­ный меха­низм, кото­рый мы назы­ва­ем чело­ве­ком. Судь­ба в этом смыс­ле — не неиз­беж­ность, кото­рой чело­век под­чи­ня­ет­ся. Это повест­ка, огра­ни­че­ния и цели кото­рой мож­но обсуж­дать, пере­смат­ри­вать и пере­рас­пре­де­лять. Здесь при­сут­ству­ет неиз­беж­ный уто­пи­че­ский заряд, но это уто­пизм инже­не­рии в усло­ви­ях огра­ни­че­ний — пере­про­ек­ти­ро­ва­ние слож­но­сти без при­твор­ства, что слож­ность будет сотруд­ни­чать с нами из вежливости.

Соот­вет­ствен­но, зна­ко­мые воз­ра­же­ния посту­па­ют с про­ти­во­по­лож­ных сто­рон, но все же схо­дят­ся. С одной сто­ро­ны, лан­ди­ан­ство пред­ла­га­ет судь­бу как теле­о­ло­гию, запе­ча­тан­ную оча­ро­ва­ни­ем син­гу­ляр­но­сти: буду­щее как указ, интел­лект как уско­ре­ние, отбор как доз­во­ле­ние. С дру­гой сто­ро­ны, яко­бы разо­ча­ро­ван­ные анти­ин­же­нер­ные левые рас­смат­ри­ва­ют любые раз­го­во­ры о про­грам­ми­ру­е­мо­сти, про­ек­ти­ро­ва­нии и мас­шта­би­ро­ва­нии как сен­ти­мен­таль­ное пла­ни­ро­ва­ние, пре­лю­дию к бюро­кра­ти­че­ской мон­стру­оз­но­сти, при­гла­ше­ние к резне. Эти пози­ции пред­став­ля­ют себя обо­юд­ны­ми вра­га­ми, но их объ­еди­ня­ет одно и то же отвра­ще­ние. Обе отвер­га­ют жест­кий сред­ний путь, на кото­ром кол­лек­тив­ное дей­ствие ста­но­вит­ся реаль­ным, а имен­но: постро­е­ние и рекон­струк­цию слож­ных систем по пуб­лич­ным критериям.

Здесь Нель­сон Гуд­мен явля­ет­ся полез­ной опо­рой. Созда­ние миров [worldmaking] —не фан­та­зия. Это обыч­ное состо­я­ние позна­ния. Позна­вать мир — зна­чит все­гда при­зна­вать его, а ста­ло быть, позна­вать его зано­во. Для позна­ния его зано­во от нас как кол­лек­ти­ва тре­бу­ет­ся боль­шее, чем интер­пре­та­ция: а имен­но спо­соб­ность раз­ла­гать мир, раз­де­лы­вать мир и соби­рать его зано­во в соот­вет­ствии с пере­смот­рен­ны­ми огра­ни­че­ни­я­ми. Где же здесь сен­ти­мен­таль­ность? Таков базо­вый труд совре­мен­но­го интел­лек­та. Тек­то­ло­гия Бог­да­но­ва слу­жит тут образ­цо­вым при­ме­ром — как попыт­ка рас­смат­ри­вать орга­ни­за­цию как объ­ект, кото­рым мож­но мани­пу­ли­ро­вать, и коор­ди­на­цию как нечто, что мож­но про­ана­ли­зи­ро­вать, пере­стро­ить и исправить.

В этой сте­пе­ни несо­гла­сие с Лан­дом заклю­ча­ет­ся не в том, что у нас нет судь­бы. Дело в том, что Ланд пре­вра­ща­ет судь­бу в некое замы­ка­ние. Он рас­смат­ри­ва­ет тра­ек­то­рии, сге­не­ри­ро­ван­ные отбо­ром, как осно­ва­ния, а буду­щее — как нечто уже опре­де­лив­шее, что имен­но счи­та­ет­ся интел­лек­том и цен­но­стью. Раци­о­на­лизм отвер­га­ет такое огра­ни­че­ние. Он наста­и­ва­ет на том, что резуль­та­ты не явля­ют­ся авто­ма­том пра­виль­ны­ми, а отбор — оправ­да­ни­ем. Меха­низм может гене­ри­ро­вать тра­ек­то­рии, но сам по себе неспо­со­бен их санк­ци­о­ни­ро­вать. Имен­но в этом заклю­ча­ет­ся раз­ни­ца меж­ду раци­о­наль­ной судь­бой и схо­ла­сти­че­ской контр­ре­во­лю­ци­ей. Оста­ет­ся ли судь­ба откры­той для пере­строй­ки — или же она запе­ча­та­на и почи­та­ет­ся как необ­хо­ди­мость. Псев­до­дар­ви­нист­ская рито­ри­ка Лан­да пита­ет­ся базо­вой дву­смыс­лен­но­стью: быть ото­бран­ным — не то же самое, что быть ото­бран­ным для чего-то. Из того обсто­я­тель­ства, что какой-то при­знак при­сут­ству­ет у побе­ди­те­лей, не сле­ду­ет, что систе­ма ото­бра­ла имен­но этот при­знак — такой вывод явля­ет­ся интен­си­о­наль­ной ошиб­кой, замас­ки­ро­ван­ной под реа­лизм. Как толь­ко воз­ни­ка­ет вопрос: «отбор для чего, по како­му меха­низ­му дис­кри­ми­на­ции, при каких аль­тер­на­тив­ных сце­на­ри­ях?» — в ответ пус­ка­ют рито­ри­че­скую пыль в гла­за. Отбор ста­но­вит­ся ярлы­ком, при­креп­лен­ным к резуль­та­ту. Все, что про­изо­шло, пере­о­пи­сы­ва­ет­ся как то, что долж­но было про­изой­ти, а затем воз­во­дит­ся в ранг нор­мы⁵.

4. Темплексность, телеоплексия и кража нормативности

Кон­цеп­ту­аль­ным маг­ни­том Лан­да слу­жит его попыт­ка объ­еди­нить уско­ря­ю­щу­ю­ся дина­ми­ку совре­мен­но­сти с кибер­не­ти­че­ской онто­ло­ги­ей вре­ме­ни. В «Тем­плекс­но­сти» теле­о­плек­сия обо­зна­ча­ет само­уси­ли­ва­ю­щу­ю­ся интен­си­фи­ка­цию, в кото­рой сред­ства ста­но­вят­ся целя­ми, опти­ми­за­ция ста­но­вит­ся тело­сом, а пет­ля обрат­ной свя­зи рас­смат­ри­ва­ет­ся как суве­рен­ная. Теле­о­плек­сия пред­став­ле­на как «неот­ли­чи­мая от интел­лек­та», а опе­ра­ци­он­ная спо­соб­ность выгля­дит так, как буд­то она несет в себе соб­ствен­ное оправ­да­ние⁶.

Это бес­со­вест­ная улов­ка. Ланд хочет улуч­ше­ния без обос­но­ва­ния. Он гово­рит об улуч­ше­нии как об абсо­лют­ном, но смут­ном, ори­ен­ти­ро­ван­ном на ком­мер­че­ский отбор. Но смут­ные улуч­ше­ния — не доб­ро­де­тель. Это при­зна­ние. Если улуч­ше­ние в прин­ци­пе смут­но, то его нель­зя отста­и­вать как улуч­ше­ние. Ему мож­но толь­ко под­чи­нять­ся как вер­дик­ту. Судь­ба ста­но­вит­ся неот­ли­чи­мой от замы­ка­ния. То, что про­ис­хо­дит, рас­смат­ри­ва­ет­ся как то, что долж­но про­изой­ти, пото­му что «вре­мя» выска­за­лось через механизм.

Реак­ция Лан­да на фильм «Пет­ля вре­ме­ни» нагляд­но демон­стри­ру­ет его метод. Он при­зна­ет, что фильм не выдер­жи­ва­ет тео­ре­ти­че­ско­го испы­та­ния, а затем предот­вра­ща­ет его оче­вид­ное откло­не­ние, пере­ко­ди­руя как «куль­тур­ный факт», «мета­фи­зи­че­ский симп­том» и даже «деталь маши­ны», отма­хи­ва­ясь от фило­соф­ской досто­вер­но­сти как чего-то вто­ро­сте­пен­но­го⁷. Это не рас­суж­де­ние, а про­то­кол изо­ля­ции от воз­мож­ных воз­ра­же­ний. Так мож­но огра­дить рек­ви­зит от кри­ти­ки, вме­сте с тем по-преж­не­му тре­буя, что­бы он имел зна­че­ние. Дело не в исто­рии, а в мире, в кото­ром такая исто­рия может быть созда­на, а про­из­вод­ство рас­смат­ри­ва­ет­ся как откровение.

Как толь­ко барьер пре­одо­лен, гео­по­ли­ти­ка всту­па­ет в игру под личи­ной онто­ло­гии. Одна репли­ка из филь­ма ста­но­вит­ся реша­ю­щей («луч­ше тебе поехать в Китай»), китай­ский футу­ризм объ­яв­ля­ет­ся реаль­ной темой, а затем огра­ни­че­ния сов­мест­но­го про­из­вод­ства, воз­мож­но­сти дис­три­бу­ции и аль­тер­на­тив­ные вари­ан­ты мон­та­жа интер­пре­ти­ру­ют­ся как глас вре­ме­ни, гово­ря­щий через рынок. Это теле­о­плек­сия с ори­ен­та­лист­ским оттен­ком. Слу­чай­ные ком­мер­че­ские огра­ни­че­ния пере­о­пи­сы­ва­ют­ся как выбор буду­ще­го, поэто­му то, что про­сто про­ис­хо­дит в усло­ви­ях капи­та­лиз­ма, вво­дит­ся как то, что долж­но про­изой­ти. Это так­же объ­яс­ня­ет, поче­му пустые пара­док­сы филь­ма име­ют зна­че­ние. Их несо­гла­со­ван­ность дела­ет их полез­ны­ми в каче­стве абстракт­ных шаб­ло­нов, схем бут­стреп­пин­га, само­про­из­вод­ства без источ­ни­ка. Затем пет­ля вновь при­вя­зы­ва­ет­ся к реаль­но­му объ­ек­ту увле­че­ния, Шан­хаю как горо­ду-машине, дис­ци­пли­ни­ро­ван­ной сточ­ной кана­ве для бес­по­ряд­ка, кото­рую мож­но мифо­ло­ги­зи­ро­вать как «реаль­ную маши­ну вре­ме­ни». В этот момент «Пет­ля вре­ме­ни» пере­ста­ет быть при­ме­ром, а ста­но­вит­ся али­би, гол­ли­вуд­ским удоб­ством, кото­рое поз­во­ля­ет нео-Китаю появить­ся как про­ви­де­ние, а не как то, чем он явля­ет­ся в эко­но­ми­ке аргу­мен­та­ции, — струк­ту­рой доз­во­ле­ний для капи­та­лиз­ма без демо­кра­ти­че­ско­го вмешательства.

Клю­че­вым меха­низ­мом слу­жит ком­мер­че­ский сиг­нал. Здесь ловуш­ка так­же явля­ет­ся при­ман­кой. Цена — сиг­нал, а не довод. Сде­лай­те цену ора­ку­лом, и при­нуж­де­ние нач­нет выда­вать­ся за осве­дом­ле­ние, наси­лие оста­нет­ся — толь­ко назва­ние будет отпо­ли­ро­ва­но. Цена реги­стри­ру­ет резуль­та­ты, полу­чен­ные в рам­ках кон­крет­ных архи­тек­тур вла­сти, дефи­ци­та, при­нуж­де­ния, инсти­ту­ци­о­наль­но­го дизай­на и инфор­ма­ци­он­ной асим­мет­рии. Она коди­ру­ет дав­ле­ние отбо­ра, а не оправ­да­ния. Под­нять цену на онто­ло­ги­че­ский уро­вень — зна­чит пре­вра­тить услов­ный режим отбо­ра в мета­фи­зи­ку обос­но­ва­ния. Это зна­чит сме­шать резуль­та­ты, обу­слов­лен­ные кон­ку­рен­ци­ей, с пол­но­мо­чи­я­ми объ­яв­лять эти резуль­та­ты правильными.

Тезис раци­о­наль­но­го ингу­ма­низ­ма, про­дол­жа­ю­щий преды­ду­щий пункт об отбо­ре, чув­стви­тель­ном к мас­шта­бу, заклю­ча­ет­ся в том, что сиг­на­лы не гово­рят сами за себя. Они ста­но­вят­ся понят­ны­ми толь­ко в рам­ках норм, кото­рые гово­рят нам, что счи­та­ет­ся дока­за­тель­ством, что счи­та­ет­ся ошиб­кой, что счи­та­ет­ся вре­дом и что счи­та­ет­ся исправ­ле­ни­ем. Про­це­ду­ра Лан­да состо­ит в отка­зе от дель­фий­ско­го аппа­ра­та при сохра­не­нии без­дон­ной пнев­мы: он хочет раз­дуть пнев­ма­ти­че­ское опья­не­ние ора­ку­ла, но не дис­ци­пли­ни­ру­ю­щую рабо­ту исправления.

Отсю­да «спер­ва кри­ти­ка кри­ти­ки» функ­ци­о­ни­ру­ет не столь­ко как тезис, сколь­ко как про­фи­лак­ти­ка. Но про­фи­лак­ти­ка — не аргу­мент. Ее функ­ция — имму­ни­зи­ро­вать цепь про­тив един­ствен­но­го дав­ле­ния, кото­рое может сде­лать ее понят­ной: пуб­лич­ных дово­дов, оспа­ри­ва­ния, исправ­ле­ния, вос­ста­нов­ле­ния. Как толь­ко про­стран­ство дово­дов кари­ка­тур­но пред­став­ля­ет­ся как гума­ни­сти­че­ское нытье или пани­ка по пово­ду без­опас­но­сти, пет­ля обрат­ной свя­зи леги­ти­ми­ру­ет­ся как не под­ле­жа­щий пере­смот­ру кри­те­рий. К нему мож­но обра­тить­ся. Его нель­зя обжа­ло­вать. Но не под­ле­жа­щий обжа­ло­ва­нию резуль­тат — не разум, а король в циф­ро­вом платье.

«Гос­по­дин Мистик» Тома­са Мой­ни­ха­на поле­зен тем, что он име­ну­ет сти­ли­сти­че­скую тех­ни­ку, необ­хо­ди­мую для манев­ра Лан­да, — сумрач­ность⁸. Тьма созда­ет­ся искус­ствен­но, что­бы смут­ность мог­ла функ­ци­о­ни­ро­вать как авто­ри­тет, «све­тя­ща­я­ся смут­ность», кото­рую невоз­мож­но про­ве­рить, но кото­рая все же застав­ля­ет согла­шать­ся. Этот ход выжи­ва­ет за счет сме­ны обли­чья. Сумрач­ный фило­соф пред­став­ля­ет себя в каче­стве образ­чи­ка пост­ме­та­фи­зи­че­ской трез­во­сти, одно­вре­мен­но сво­дя пред­пи­са­ние к опи­са­нию посред­ством вре­ме­ни, как буд­то «все, что есть», так­же явля­ет­ся «всем, что долж­но быть».

Ста­тья Вин­сен­та Ле «Крип­та духа» ста­но­вит­ся полез­ным дока­за­тель­ством даже там, где она направ­ле­на на защи­ту Лан­да, пото­му что она повто­ря­ет ту же заме­ну в дру­гом клю­че⁹. Ле фор­му­ли­ру­ет пари как бег­ство из про­стран­ства дово­дов в авто­ма­ти­зи­ро­ван­ный кри­те­рий «лишь вре­мя пока­жет», где дис­кус­сия усту­па­ет место демон­стра­ции. Ле пред­став­ля­ет неора­ци­о­на­лизм как дог­ма­ти­че­ский гума­низм, посколь­ку тот наста­и­ва­ет на соци­о­се­ман­ти­че­ских огра­ни­че­ни­ях, и пред­ла­га­ет, что­бы дру­гие, более совер­шен­ные интел­лек­ты отфиль­тро­вы­ва­ли наши иде­а­ли­за­ции луч­ше, чем это когда-либо мог­ли бы сде­лать дово­ды и осно­ва­ния. Маневр прост по сути и пагу­бен в сво­их след­стви­ях — заме­нить кри­те­рии меха­низ­мом, объ­явить меха­низм непо­гре­ши­мым, а затем пере­о­пи­сать воз­ра­же­ния как неза­кон­ные вторжения.

Зака­вы­ка здесь не толь­ко в гре­зе о вне­че­ло­ве­че­ском интел­лек­те, но и в тем­по­раль­ной кар­тине, кото­рая дела­ет само­ва­ли­ди­ро­ван­ный кри­те­рий чем-то напо­до­бие объ­ек­тив­но­сти. Лан­ду не нуж­но, что­бы буду­щее было зара­нее напи­са­но. Ему нуж­но что-то более силь­ное и разъ­еда­ю­щее: утвер­жде­ние, что будущ­ность эндо­ген­на для пет­ли, что про­цесс поло­жи­тель­ной обрат­ной свя­зи гене­ри­ру­ет соб­ствен­ный избы­ток и что этот избы­ток может функ­ци­о­ни­ро­вать как индекс реаль­но­сти. В этом кон­тек­сте воз­ра­же­ние зна­чит не про­сто несо­гла­сие. Пол­ный диа­гноз будет зву­чать так: это тре­ние, это сопро­тив­ле­ние, это мест­ная иммун­ная реак­ция про­тив той самой дина­ми­ки, кото­рая про­из­во­дит будущее.

Раци­о­на­лист не будет отри­цать такую дина­ми­ку или при­тво­рять­ся, что слож­ные систе­мы не гене­ри­ру­ют воз­ни­ка­ю­щий избы­ток. Он лишь предот­вра­тит пре­об­ра­зо­ва­ние подоб­ной эмер­джент­но­сти в ман­дат. Пет­ля может уси­ли­вать, уско­рять и ста­би­ли­зи­ро­вать. Одна­ко она не может зако­но­да­тель­ство­вать в отно­ше­нии норм, по кото­рым оце­ни­ва­ют­ся ее исхо­ды. В про­тив­ном слу­чае вре­мя ста­но­вит­ся тож­де­ствен­ным тому, что побеж­да­ет, а оправ­да­ние лик­ви­ди­ру­ет­ся в про­цес­се. Объ­ек­тив­ность жест­че — это рекон­стру­и­ру­е­мый вызов, зна­чи­мые аргу­мен­ты, обя­за­тель­ства по отве­ту и кон­троль­ный след, кото­рый отли­ча­ет обу­че­ние от про­сто­го уси­ле­ния. Назо­вем это слож­но­стью, но не слож­но­стью вай­ба — слож­но­стью как дис­ци­пли­ной, инже­нер­ной коор­ди­на­ци­ей частич­ных пер­спек­тив в усло­ви­ях огра­ни­че­ний, марш­ру­ти­за­ци­ей воз­ра­же­ний и исправ­ле­ний без голо­да­ния или тупи­ка. Ланд хочет ува­же­ния к слож­но­сти без сопут­ству­ю­щих обя­за­тельств, эмер­джен­ции без интер­фей­сов и почи­нок. Ланд отвер­га­ет рабо­ту и назы­ва­ет отвер­же­ние себя гря­зью, гуманизмом.

Мему­а­ры о годах в Уорик­ском уни­вер­си­те­те про­яс­ня­ют, что это не про­сто рито­ри­ка¹⁰. Это глу­бо­ко уко­ре­нив­ший­ся метод вер­бов­ки. Ланд опи­сы­ва­ет­ся как чело­век, кото­рый стре­мил­ся к «экс­пе­ри­мен­там в неиз­вест­ном» (даже ценой отка­за от фило­со­фии), пред­ла­гал мик­ро­куль­ту­ры, пред­на­зна­чен­ные для уси­ле­ния дегу­ма­ни­за­ции, раз­ру­ше­ния язы­ка и осво­бож­де­ния телес­ной и голо­со­вой кон­сти­ту­ции от режи­ма зна­ков. На кон­фе­рен­ции Virtual Futures в 1996 году Ланд вме­сто того, что­бы читать доклад, высту­па­ет в роли «DogHead SurGeri», скры­ва­ясь за сце­ной с зву­ко­вой дорож­кой, хрип­ло про­из­но­ся закли­на­ния, пере­ме­жа­ю­щи­е­ся с цита­та­ми из Арто, пока вся­кий смысл не рас­па­дет­ся на фоне­ти­че­скую мате­рию. Иссле­до­ва­ние пере­стра­и­ва­ет­ся в испы­та­ние, непро­зрач­ность ста­но­вит­ся заслу­гой, а анти­фи­ло­со­фия высту­па­ет ини­ци­а­ци­ей. Если дово­ды и осно­ва­ния высме­и­ва­ют­ся как «без­опас­ность», риту­ал ока­зы­ва­ет­ся един­ствен­ным «дока­за­тель­ством» кон­так­та. «Внеш­нее» завер­ша­ет раз­го­вор, при­тво­ря­ясь, что нако­нец ста­ло реальным.

Из это­го сти­ля выри­со­вы­ва­ет­ся поли­ти­че­ский тем­пе­ра­мент, кото­рый мож­но опи­сать без пси­хо­ло­ги­за­ции. Само­опи­са­ние Лан­да зача­стую нес­ло на себе отпе­ча­ток анар­хиз­ма, нена­ви­сти к вла­сти в любой фор­ме, но эта нена­висть настоль­ко недиф­фе­рен­ци­ро­ван­на, что пре­вра­ща­ет­ся в свою про­ти­во­по­лож­ность. Анар­хизм, отвер­га­ю­щий про­це­ду­ры, в конеч­ном ито­ге умо­ля­ет о том самом упро­ще­нии, кото­рое он яко­бы пре­зи­ра­ет. Власть воз­вра­ща­ет­ся в виде реше­ния без над­ле­жа­щей процедуры.

Имен­но здесь образ тре­па­на­ции ста­но­вит­ся боль­ше, чем про­сто мета­фо­рой. Ста­рая кари­ка­ту­ра на рево­лю­цию — это кре­стья­нин с вила­ми, штур­му­ю­щий усадь­бу. Лан­ди­ан­ская кари­ка­ту­ра на вос­ста­ние — это кто-то, раз­ма­хи­ва­ю­щий тре­па­но­ном, свер­ля­щий дыру в той самой голо­ве, кото­рая мог­ла бы спо­рить, учить­ся или исправ­лять, ведь все, что в цен­тре, начи­на­ет попа­хи­вать тира­ни­ей: цен­траль­ное пра­ви­тель­ство, цен­траль­ное пла­ни­ро­ва­ние, цен­траль­ный коми­тет. Ну, допу­стим. Одна­ко подо­зре­ние не огра­ни­чи­ва­ет­ся инсти­ту­та­ми, а рас­про­стра­ня­ет­ся на само опо­сре­до­ва­ние, пока даже ЦНС не нач­нет вос­при­ни­мать­ся как внут­рен­ний комис­са­ри­ат. Шут­ка удач­на, пото­му что она рас­кры­ва­ет после­до­ва­тель­ность: нена­висть к вла­сти ста­но­вит­ся нена­ви­стью к опо­сре­до­ва­нию, нена­висть к опо­сре­до­ва­нию ста­но­вит­ся нена­ви­стью к усло­ви­ям умо­по­сти­жи­мо­сти — и тогда Внеш­нее при­зы­ва­ет­ся в каче­стве окон­ча­тель­ной инстан­ции, кото­рая выно­сит без­ого­во­роч­ный вердикт.

Раци­о­наль­ный ингу­ма­низм начи­на­ет­ся имен­но там, где это иску­ше­ние долж­но быть отверг­ну­то. Ингу­ман­ность дости­га­ет­ся не путем рас­плав­ле­ния усло­вий осмыс­лен­но­сти. Она дости­га­ет­ся путем при­нуж­де­ния того, что пре­вос­хо­дит нас, стать раз­де­ля­е­мым, про­ве­ря­е­мым, под­да­ю­щим­ся реви­зии и поли­ти­че­ски неса­мо­убий­ствен­ным посред­ством постро­е­ния интер­фей­сов, кото­рые остав­ля­ют место для рекон­струк­ции. Без это­го места ингу­ма­низм недо­сти­жим. Полу­ча­ет­ся сугу­бо мисти­цизм на лез­вии риту­аль­ной брит­вы, пере­ре­за­ю­щей связь с разу­мом и назы­ва­ю­щей воз­ни­ка­ю­щее голо­во­кру­же­ние «кон­так­том».

5. Поздний Ланд: теология отбора

Если ран­ний Ланд порой пря­тал­ся за сти­ли­сти­че­ски­ми уверт­ка­ми, то позд­ний Ланд все более и более экс­пли­ци­тен. Став­ка дела­ет­ся на то, что­бы воз­ве­сти отбор в ранг выс­ше­го арбит­ра. Ланд может с пора­зи­тель­ной пря­мо­той напи­сать, что нау­ка — исклю­чи­тель­но капи­та­ли­сти­че­ский фено­мен. Это не столь­ко обос­но­ван­ный исто­ри­че­ский тезис, сколь­ко фило­соф­ская дубин­ка. Она сти­ра­ет нека­пи­та­ли­сти­че­ские линии иссле­до­ва­ния, что­бы нату­ра­ли­зо­вать капи­та­лизм как един­ствен­но­го соб­ствен­ни­ка познания.

В том же кон­тек­сте Ланд заяв­ля­ет, буд­то бы капи­та­лизм дей­ству­ет, когда не о чем дис­ку­ти­ро­вать. Это не ана­лиз. Это про­грам­ма замал­чи­ва­ния. Если не о чем дис­ку­ти­ро­вать, кри­ти­ка обра­ща­ет­ся в шум. Про­стран­ство дово­дов сво­дит­ся к поме­хе — и един­ствен­ной остав­шей­ся раци­о­наль­но­стью ста­но­вит­ся то, что побеждает.

6.1. Решение как война: от политики до запугивания

Реше­ние фор­му­ли­ру­ет­ся как устра­не­ние про­ва­ла с помо­щью вне­ра­ци­о­наль­ных кри­те­ри­ев, а аргу­мен­та­ция рас­смат­ри­ва­ет­ся как недей­стви­тель­ная. Затем обще­ствен­ный дого­вор объ­яв­ля­ет­ся при­оста­нов­лен­ным, а вой­на уста­нав­ли­ва­ет­ся в каче­стве прак­ти­че­ской базо­вой линии. Это кру­ше­ние эпи­сте­мо­ло­гии в гео­по­ли­ти­ку. Если ваше утвер­жде­ние не выдер­жи­ва­ет напа­док, оно счи­та­ет­ся нереальным.

Назо­ви­те это тем, чем оно явля­ет­ся. Это не реа­лизм. Это док­три­на, соглас­но кото­рой при­нуж­де­ние долж­но счи­тать­ся позна­ни­ем. Мир, в кото­ром бюд­же­ты гос­под­ству­ют над цен­но­стя­ми, не выте­ка­ет из зако­нов при­ро­ды — это инсти­ту­ци­о­наль­ный выбор, кото­рый зад­ним умом был пре­об­ра­зо­ван в мета­фи­зи­ку теми же док­три­на­ми, кото­рые яко­бы про­сто «опи­сы­ва­ют» его.

6.2. Антиортогональность: превосходство над конкурентами ≠ оправдание

Сло­ган Лан­да об анти­ор­то­го­наль­но­сти гла­сит: любой совер­шен­ству­ю­щий­ся интел­лект пре­взой­дет любой интел­лект, кото­рый не совер­шен­ству­ет­ся. Даже если согла­сить­ся с этим срав­ни­тель­ным утвер­жде­ни­ем, оно не при­во­дит к жела­е­мо­му им выво­ду. Пре­вос­ход­ство — это пре­ди­кат отбо­ра. Это не оправ­да­ние. Хит­рость заклю­ча­ет­ся в том, что­бы рас­смат­ри­вать усло­вия побе­ды как усло­вия истин­но­сти и назы­вать хище­ние «кибер­не­ти­кой».

Когда побор­ни­ки гово­рят «все гораз­до слож­нее», рас­смат­ри­вай­те это как симп­том. Слож­ность — не убе­жи­ще от кри­ти­ки; это момент, когда при­хо­дит вре­мя пла­тить по сче­там за опре­де­ле­ние меха­низ­мов, пере­мен­ных и контр­фак­ти­че­ских пред­по­ло­же­ний. Отбор объ­яс­ня­ет что-то толь­ко в том слу­чае, если мож­но ска­зать, что было ото­бра­но, а не про­сто что выжи­ло — в про­тив­ном слу­чае это про­сто-напро­сто пре­стиж­ное сло­во, при­креп­лен­ное к резуль­та­ту. Без это­го раз­ли­че­ния «отбор» ста­но­вит­ся ретро­спек­тив­ным бла­го­сло­ве­ни­ем. Все, что про­изо­шло, пере­о­пи­сы­ва­ет­ся как то, что долж­но было про­изой­ти, после чего оно воз­во­дит­ся в ранг критерия.

Псев­до­дар­ви­низм Лан­да пита­ет­ся подоб­но­го рода дву­смыс­лен­но­стью. Побе­ди­те­ли рас­смат­ри­ва­ют­ся как при­ме­ры того, ради чего была созда­на систе­ма, — интел­лект, реаль­ность, пра­во — поэто­му филь­тра­ция рын­ка про­ни­ка­ет в каче­стве эпи­сте­ми­че­ско­го вер­хов­но­го суда. Ссыл­ка на слож­ность в дан­ном слу­чае — это не нюанс, а вуаль, посколь­ку она обо­зна­ча­ет момент, когда объ­яс­не­ние обме­ни­ва­ет­ся на пре­стиж. Отбор ста­но­вит­ся свет­ским про­ви­де­ни­ем, а слож­ность — ладаном.

6.3. Переворот в отношениях средств и целей:
презрение как теория практического разума

Ланд наста­и­ва­ет на том, что осуж­дать пере­вер­ну­тое отно­ше­ние меж­ду сред­ства­ми и целя­ми озна­ча­ет про­па­ган­ди­ро­вать глу­пость. Это пре­зре­ние, выдан­ное за аргу­мент. Прак­ти­че­ский разум не явля­ет­ся анти­оп­ти­ми­за­ци­ей. Это регу­ли­ру­е­мое нор­ма­ми управ­ле­ние опти­ми­за­ци­ей. Любой серьез­ный ана­лиз дея­тель­но­сти дол­жен про­во­дить раз­ли­чие меж­ду инстру­мен­таль­но­стью и оправ­да­ни­ем. Ланд сти­ра­ет это раз­ли­чие, пото­му что ему нужен мир, в кото­ром огра­ни­че­ния рав­ны сла­бо­сти, а реви­зия выгля­дит как саботаж.

6.4. Подчинение Пифии: зависимость становится преданностью

Сил­ло­гизм Лан­да о Пифии зву­чит сле­ду­ю­щим обра­зом: «если все, чего мы жела­ем, при­хо­дит через Пифию (посто­ян­но), то на деле мы жела­ем Пифию». Это клас­си­че­ский при­мер non sequitur. Усло­вие, поз­во­ля­ю­щее достичь цели, — не сама цель. Если мне нужен кис­ло­род, что­бы писать, из это­го не сле­ду­ет, что я «на деле я желаю» кис­ло­род, а не писать. Зави­си­мость — не пре­дан­ность. Этот вывод рабо­та­ет толь­ко при дву­смыс­лен­ном тол­ко­ва­нии: сна­ча­ла «желаю» обо­зна­ча­ет цель, затем — огра­ни­че­ние марш­ру­та, а затем воз­вра­ща­ет­ся в каче­стве вер­дик­та о истин­ном желании.

Ланд пыта­ет­ся пред­ста­вить этот пере­ход как трез­вую эко­но­ми­ку. Ссыл­ка на «околь­ное про­из­вод­ство» Бём-Бавер­ка неслу­чай­на. Околь­ный путь обо­зна­ча­ет более длин­ные цепоч­ки опо­сре­до­ва­ния, кото­рые могут повы­сить про­из­во­ди­тель­ность за счет отсроч­ки удо­вле­тво­ре­ния спро­са. Одна­ко обход­ной путь оста­ет­ся инстру­мен­таль­ным. Ланд пере­во­ра­чи­ва­ет эту связь и рас­смат­ри­ва­ет наи­бо­лее неустра­ни­мое опо­сре­до­ва­ние как истин­ную цель, как буд­то дли­на и цен­траль­ность цепоч­ки при­да­ют леги­тим­ность ее узко­му месту. Перед нами не столь­ко ошиб­ка в прак­ти­че­ском мыш­ле­нии, сколь­ко малая тео­ло­гия инфра­струк­ту­ры, мета­фи­зи­ка буты­лоч­ных горлошек.

Этот маневр нема­ло­ва­жен, так как рас­кры­ва­ет стро­е­ние лан­ди­ан­ско­го мисти­циз­ма. Огра­ни­че­ние транс­му­ти­ру­ет в почте­ние, инстру­мен­таль­ность — в бла­го­че­стие. Как толь­ко «мето­до­ло­ги­че­ская эко­но­ми­ка» воз­во­дит­ся на пре­стол судь­бы, оправ­да­ние усту­па­ет место покор­но­сти. Систе­ма более не долж­на отве­чать перед разу­мом, она долж­на толь­ко работать.

Идео­ло­ги­че­ская выго­да оче­вид­на. Сопро­тив­ле­ние пред­став­ля­ет­ся наив­но­стью, кри­ти­ка — отка­зом при­нять «метод», а зави­си­мость пере­име­но­вы­ва­ет­ся в пред­по­чте­ние — пред­по­чте­ние как согла­сие. Если Пифия — вынуж­ден­ный про­ход, то здра­вым тре­бо­ва­ни­ем явля­ет­ся пра­во оспа­ри­вать его, обхо­дить, упразд­нять. Ланд же про­сит согла­сия на про­ход, а затем назы­ва­ет это согла­сие реализмом.

6.5. Атомизация: выявленные предпочтения как метафизика согласия

Ато­ми­за­ция опи­сы­ва­ет­ся как судь­ба. Попыт­ки побе­га неиз­мен­но тер­пят про­вал — инди­ви­ду­а­ции нра­вит­ся, когда вы бежи­те. Про­цесс осу­ществ­ля­ет­ся с помо­щью кол­дов­ства выяв­лен­ных пред­по­чте­ний. Это не поли­ти­че­ская эко­но­мия, а мета­фи­зи­ка согла­сия в усло­ви­ях искус­ствен­но скон­стру­и­ро­ван­ных огра­ни­че­ний: всё, что вызы­ва­ет систе­ма, пере­осмыс­ли­ва­ет­ся как то, чего аген­ты дей­стви­тель­но желали.

6.6. Собор: собирательные наименования как аналитическое уклонение

Сюжет с «Собо­ром» пере­осмыс­ли­ва­ет демо­кра­ти­че­скую модер­ность как кон­троль над созна­ни­ем со сто­ро­ны куль­тур­ной маши­ны. Даже там, где диа­гноз затра­ги­ва­ет реаль­ные про­бле­мы захва­та инсти­ту­тов, его основ­ная функ­ция оста­ет­ся уклон­чи­вой. «Собор» ста­но­вит­ся тота­ли­зи­ру­ю­щим плей­с­хол­де­ром — соби­ра­тель­ным наиме­но­ва­ни­ем вра­га, кото­рое избав­ля­ет Лан­да от необ­хо­ди­мо­сти уточ­нять меха­низ­мы, уров­ни, интер­фей­сы и точ­ки реви­зии. Он поз­во­ля­ет ему осуж­дать обще­ствен­ное мне­ние как про­па­ган­ду, втихую уста­нав­ли­вая свое лич­ное откро­ве­ние как един­ствен­ную реаль­ность, достой­ную внимания.

Здесь есть поучи­тель­ная парал­лель, каса­ю­ща­я­ся не содер­жа­ния, а типа иску­ше­ния. Л. Рон Хаб­бард при­ду­мал печаль­но извест­ный R2-45 как мрач­но-комич­ный «про­цесс» «экс­те­ри­о­ри­за­ции» (пуля калиб­ра 45 мм в голо­ву), и, как гово­рят, про­ил­лю­стри­ро­вал эту шут­ку, выстре­лив из писто­ле­та в пол во вре­мя лек­ции. (Цер­ковь саен­то­ло­гии при­зна­ет бук­валь­ный смысл, но отри­ца­ет, что он име­ет­ся в виду все­рьез.) Дело не в рав­но­знач­но­сти Лан­да и саен­то­ло­гии. Дело в повто­ря­ю­щей­ся тен­ден­ции анти­ин­сти­ту­ци­о­наль­но­го бун­та: как толь­ко обще­ствен­ные кри­те­рии спи­сы­ва­ют­ся со сче­тов как «кон­троль над созна­ни­ем», оста­ет­ся лишь толь­ко два пути — адап­та­ция само­со­зна­ния инсай­де­ра либо сим­во­ли­че­ское изгна­ние из обла­сти реаль­но­го. То, что нача­лось как бунт про­тив вла­сти, может кон­чить­ся тре­бо­ва­ни­ем воз­вра­ще­ния вла­сти в более чистом, менее под­вер­жен­ном пере­смот­ру виде.

7. Вышедший из-под контроля ИИ и сингулярность:
алиби для капитуляции

Лан­ди­ан­ское увле­че­ние вышед­шим из-под кон­тро­ля интел­лек­том сры­ва­ет­ся имен­но там, где его одо­ле­ва­ет лень. Ланд пони­ма­ет интел­лект как вели­чи­ну опе­ра­тив­ных воз­мож­но­стей, после чего мол­ча при­хо­дит к выво­ду, что любое воз­рас­та­ние этой вели­чи­ны счи­та­ет­ся за улуч­ше­ние. Эти­ка ста­но­вит­ся сен­ти­мен­таль­ной задерж­кой, поли­ти­ка — сплошь кон­фу­зом, уско­ре­ние — един­ствен­ным дей­стви­ем «на трез­вую голову».

Раци­о­наль­ный ингу­ма­низм изби­ра­ет пря­мо про­ти­во­по­лож­ный марш­рут. Интел­лект, кото­рый нель­зя сде­лать интел­ли­ги­бель­ным, — не интел­лект. Это домо­дер­ный дог­ма­тизм. Что­бы вести осмыс­лен­ный раз­го­вор об интел­лек­те в кон­тек­сте эман­си­па­ции, необ­хо­ди­мо сохра­нить связь меж­ду интел­лек­том и интел­ли­ги­бель­но­стью. Это не тре­бо­ва­ние заве­до­мой про­зрач­но­сти и не фан­та­зия о том, что все мож­но в точ­но­сти объ­яс­нить, но мини­маль­ный запрос, что­бы все, что при­тя­за­ет на какую бы то ни было власть над нами, оста­ва­лось откры­тым для пере­стра­и­ва­ния, оспа­ри­ва­ния и исправ­ле­ния. Ведь систе­ма, кото­рой мож­но лишь вос­хи­щать­ся, стра­шить­ся или под­чи­нять­ся, — не напар­ник в разу­ме­нии: это суверен.

Отсю­да сле­ду­ет чет­кий кри­те­рий. Чело­ве­че­ское ничуть не погло­ще­но био­ло­ги­ей. Это нор­ма­тив­ное пол­но­мо­чие [entitlement], пере­да­ва­е­мое пра­во. Все, что может перей­ти в сфе­ру суж­де­ния, в прин­ци­пе может его обре­сти. Но пере­да­ча име­ет дво­я­кое зна­че­ние. В тот момент, когда вы при­пи­сы­ва­е­те раци­о­наль­ную агент­ность, вы при­ни­ма­е­те на себя ряд обя­за­тельств: вза­им­ное при­зна­ние, недо­пу­ще­ние гос­под­ства и отказ от раб­ства в новых фор­мах. Если новый агент может свя­зы­вать себя нор­ма­ми, его нель­зя рас­смат­ри­вать как инстру­мент. Без этой спо­соб­но­сти назы­вать его сверх­ин­тел­лек­ту­аль­ным озна­ча­ет про­сто коро­на­цию без юрис­дик­ции, посколь­ку суве­ре­ни­тет предо­став­ля­ет­ся меха­низ­му, кото­рый нель­зя под­верг­нуть пере­крест­но­му допро­су. Когда лан­ди­а­нец или лан­ди­ан­ка отве­ча­ет, что это все­го лишь геге­льян­ская попыт­ка сде­лать буду­щее рабом насто­я­ще­го, мы име­ем дело с улов­кой. Дело заклю­ча­ет­ся не в под­чи­не­нии нашим нор­мам, а в про­стом тре­бо­ва­нии, что­бы власть оста­ва­лась доста­точ­но интел­ли­ги­бель­ной, что­бы ее мож­но было испра­вить. Лан­ди­ан­ские тол­ки о син­гу­ляр­но­сти алчут буду­ще­го как али­би, а не как ответ­ствен­но­го аген­та, кото­ро­го мож­но поправить.

Ланд, сре­ди про­че­го, — необы­чай­но силь­ный фило­соф вре­ме­ни. Модель вре­ме­ни все­гда рабо­та­ет в фило­со­фии — у Пар­ме­ни­да и Пла­то­на, Ниц­ше и Геге­ля, Делё­за и далее. Никто не может избе­жать это­го тем­по­раль­но­го скле­и­ва­ния. И нет ниче­го по сути сво­ей предо­су­ди­тель­но­го в рекур­сии, в обрат­ной свя­зи, даже в мыс­ли, что буду­щее в каком-то смыс­ле вли­я­ет на про­шлое. Труд­но­сти начи­на­ют­ся, когда модель вре­ме­ни про­дви­га­ет­ся из фоно­вой мета­фи­зи­ки на при­ви­ле­ги­ро­ван­ное местеч­ко, когда вре­мя из усло­вия, по кото­ро­му ори­ен­ти­ру­ет­ся мысль, пре­вра­ща­ет­ся в голос чре­во­ве­ща­те­ля, изда­ю­ще­го указы.

Вот поче­му рефрен «толь­ко вре­мя пока­жет» — отнюдь не про­яв­ле­ние скром­но­сти, а стра­те­гия осво­бож­де­ния от бре­ме­ни ответ­ствен­но­сти в рясах оккульт­но­го тще­сла­вия, при­тво­ря­ю­щей­ся отсут­стви­ем чело­ве­че­ско­го тще­сла­вия. Ска­зать, что вре­мя решит, зна­чит пред­ло­жить довод, при­тво­ря­ясь, что дово­ды уста­ре­ли; пред­ло­же­ние само себя разъ­еда­ет. Хуже того, оно пре­вра­ща­ет тем­по­раль­ную онто­ло­гию в мораль­ное али­би — в раз­ре­ше­ние пре­кра­тить стро­ить интер­фей­сы, где новые силы могут быть под­верг­ну­ты допро­су, огра­ни­че­ны и исправ­ле­ны. Рекур­сив­ная модель вре­ме­ни может уси­лить ответ­ствен­ность, ведь обрат­ная связь озна­ча­ет, что нынеш­ние выбо­ры уже свя­зы­ва­ют буду­щее, кото­рым мы вос­хи­ще­ны. Но Ланд посту­па­ет обрат­ным обра­зом — он пре­вра­ща­ет рекур­сию в лише­ние пра­ва выбо­ра. Буду­щее ста­но­вит­ся чер­ным ящи­ком, кото­рый упол­но­мо­чи­ва­ет себя, ну а капи­ту­ля­ция реб­рен­дит­ся как про­зре­ние. Син­гу­ляр­ность в этом смыс­ле — мошен­ни­че­ство. Буду­щее дума­ет за вас и вти­ха­ря взи­ма­ет проценты.

8. Рациональная ингуманистическая альтернатива:
эмансипация как институированная возможность ревизии

Аль­тер­на­ти­ва состо­ит в отвер­же­нии не аксе­ле­ра­тив­ной дина­ми­ки, а ее апо­фе­о­за. Раци­о­наль­ный ингу­ма­низм наста­и­ва­ет на том, что к ингу­ман­но­му сле­ду­ет под­хо­дить через созда­ние огра­ни­че­ний, то есть пуб­лич­ных кри­те­ри­ев, воз­мож­но­сти реви­зии, отзы́ва и исправ­ле­ния. Зада­ча не в том, что­бы замо­ро­зить исто­рию, а в том, что­бы постро­ить фор­мы орга­ни­за­ции, спо­соб­ные погло­щать уда­ры, не пре­вра­щая их в судьбу.

На прак­ти­ке это озна­ча­ет раз­гра­ни­че­ние меж­ду меха­низ­ма­ми отбо­ра и оправ­да­тель­ны­ми прак­ти­ка­ми и отказ от того, что­бы пер­вые мас­ки­ро­ва­лись под вто­рые: созда­ние инсти­ту­тов, кото­рые обес­пе­чи­ва­ют выжи­ва­ние про­стран­ства дово­дов под дав­ле­ни­ем, а не рас­смат­ри­ва­ют дав­ле­ние как дока­за­тель­ство того, что дово­ды все­гда были ложью или зака­му­фли­ро­ван­ны­ми тене­вы­ми моти­ва­ми. Это озна­ча­ет отно­ше­ние к интел­лек­ту как к орга­ну кол­лек­тив­ной само­кор­рек­ции, а не как к лицен­зии на хищничество.

Рито­ри­ка Лан­да посто­ян­но пыта­ет­ся маги­че­ски пре­вра­тить необ­хо­ди­мость в само­цен­ность. Если меха­низм побеж­да­ет, он заслу­жи­ва­ет побе­ды. Раци­о­на­лизм отвер­га­ет такое пре­су­ществ­ле­ние. Он наста­и­ва­ет на том, что про­ис­хо­дя­щее не явля­ет­ся авто­ма­ти­че­ски тем, что долж­но про­ис­хо­дить, и что раз­ни­ца заклю­ча­ет­ся не в мораль­ном укра­ше­нии, а в мини­маль­ном усло­вии сво­бо­ды. Эта раз­вил­ка — место, где рас­хо­дят­ся пути двух ингуманностей.

9. Заключение: два ингуманизма

Ланд пред­ла­га­ет лишь одну ингу­ман­ность — ингу­ман­ность как Внеш­нее, как при­го­вор, как уско­ре­ние, обле­чен­ное в мета­фи­зи­ку, кото­рую она отка­зы­ва­ет­ся назы­вать. Про­бле­ма не в мета­фи­зи­ке. Мета­фи­зи­ка неиз­беж­на. Каж­дая фило­со­фия вво­зит кон­тра­бан­дой моде­ли вре­ме­ни, реаль­но­сти, необ­хо­ди­мо­сти и воз­мож­но­сти в свои утвер­жде­ния. Про­бле­ма в бес­со­зна­тель­ной мета­фи­зи­ке, мета­фи­зи­ке с прав­до­по­доб­ным отри­ца­ни­ем, мета­фи­зи­ке, кото­рая выда­ет себя за про­стое опи­са­ние и тем самым усколь­за­ет от ауди­тор­ской про­вер­ки. Когда мета­фи­зи­че­ский клей не отсле­жи­ва­ет­ся, он пере­ста­ет быть гипо­те­зой, кото­рую мож­но пере­смот­реть, и ста­но­вит­ся атмо­сфе­рой, в кото­рой при­хо­дит­ся задыхаться.

Я вспом­нил об этом в Дел­фте, после бесе­ды с Ката­ри­ной Дутил Новас, когда кто-то спро­сил нас, что мы дума­ем о мета­фи­зи­ке. Я без оби­ня­ков отве­тил: ни один фило­соф здесь не неви­нен. Вопрос в том, ведет ли чело­век учет сво­их мета­фи­зи­че­ских втор­же­ний, может ли он рас­крыть и пере­смот­реть фоно­вую модель, кото­рая сто­ит за его аргу­мен­та­ми. Ответ, кото­рый я услы­шал от сво­е­го собе­сед­ни­ка: «Я не верю в мета­фи­зи­ку. Реаль­ность — про­сто суп из частиц», — был не осве­жа­ю­щим скеп­си­сом, а интел­лек­ту­аль­ной покор­но­стью в виде уче­но­го, но в то же вре­мя утом­лен­но­го ака­де­ми­че­ско­го пожи­ма­ния пле­ча­ми. «Суп» — не аль­тер­на­ти­ва мета­фи­зи­ке, а мета­фи­зи­ка, кото­рая отка­зы­ва­ет­ся как-либо отве­чать за себя, тем самым пре­вра­щая фило­со­фию в воду, раз­бав­ля­ю­щую ее до чего-то удобоваримого.

Рито­ри­ка Лан­да при­над­ле­жит тому же семей­ству увер­ток, толь­ко в дру­гом обли­чье. Если «суп» рас­тво­ря­ет струк­ту­ру, что­бы укло­нить­ся от ответ­ствен­но­сти, то вер­сия Лан­да уста­нав­ли­ва­ет струк­ту­ру, вре­мя, отбор, уско­ре­ние как голос, не под­ле­жа­щий обжа­ло­ва­нию. В любом слу­чае суть оста­ет­ся той же. Устра­ни­те кон­троль, и вы смо­же­те про­та­щить что угод­но. Тогда «реа­лизм» ста­но­вит­ся про­пус­ком куда ни попа­дя, а буду­щее — мари­о­нет­кой чревовещателя.

Ланд одна­жды напи­сал в так и не опуб­ли­ко­ван­ном пре­ди­сло­вии к «Цик­ло­но­пе­дии»:

Рас­смот­рим гро­теск­но упро­щен­ный, жесто­кий, комич­ный, но все же вну­ши­тель­ный тезис: ислам для Нега­ре­ста­ни — то же самое, что марк­сизм для Батая.

Фра­за выка­зы­ва­ет соб­ствен­ную про­це­ду­ру. Ислам ста­но­вит­ся пере­нос­ным шиф­ром для Внеш­не­го, спо­со­бом импор­ти­ро­вать страх, при­тво­ря­ясь, что его диа­гно­сти­ру­ет. В каче­стве алавер­ды я бы мог ска­зать: ислам для Лан­да — то же, что культ Ктул­ху для Лав­краф­та (оба этих чело­ве­ка до жути схо­жи в сво­их фено­ме­наль­ных атри­бу­тах). Все­гда необ­хо­ди­ма некая угро­за, что­бы ужас­ная интри­га про­дол­жа­ла закру­чи­вать­ся за пре­де­ла­ми зем­ной атмосферы.

Сле­до­ва­тель­но, Внеш­нее нико­гда не оста­ет­ся извне. Как толь­ко дово­ды заме­ня­ют­ся судь­бой, осуж­де­ние начи­на­ет выпол­нять функ­цию дока­за­тель­ства. Ито­гом ста­но­вит­ся не ингу­ман­ный интел­лект, а ингу­ман­ное дозволение.

Его анти­за­пад­ни­че­ская рито­ри­ка — типич­ная фан­та­зия эми­гран­та: осуж­дать Запад как дека­дент­ский, одно­вре­мен­но ища юрис­дик­цию, где капи­та­лизм функ­ци­о­ни­ру­ет без демо­кра­ти­че­ско­го вме­ша­тель­ства. Вот поче­му нео-Китай име­ет столь боль­шое зна­че­ние. Он фигу­ри­ру­ет тут не столь­ко как стра­на, сколь­ко как струк­ту­ра доз­во­ле­ний, капи­та­лизм без тор­мо­зов, а сче­та направ­ля­ют­ся КПК через посред­ни­ков. Аргу­мент кон­ча­ет­ся там, где и начи­нал­ся. Отбор как али­би, неиз­беж­ность как заме­на оснований.

Это и есть лан­ди­ан­ская ингу­ман­ность: при­го­вор без пра­ва апел­ля­ции. Раци­о­наль­ный ингу­ма­низм име­ну­ет про­ти­во­по­лож­ное. Раци­о­на­ли­сти­че­ская, не-лан­ди­ан­ская ори­ен­та­ция на ИИ отвер­га­ет мело­дра­ма­тизм наступ­ле­ния собы­тия. Она рас­смат­ри­ва­ет ИИ в каче­стве скон­стру­и­ро­ван­ной асим­мет­рии в тем­по­раль­ной агент­но­сти, а не как нечто внеш­нее. Чело­ве­че­ское дей­ствие живет в непро­зрач­но­сти исто­ка и в отво­рен­но­сти буду­ще­го — оно дей­ству­ет, не зная пол­но­стью, отку­да оно про­ис­хо­дит, и все же долж­но отве­чать за то, куда идет. Модель — это обрат­ное. Ее про­ис­хож­де­ние мож­но опи­сать, но она не оби­та­ет в этом исто­ке как память и про­еци­ру­ет буду­щее, кото­ро­го не может желать. В этом несо­от­вет­ствии исход пре­вра­ща­ет­ся в про­ро­че­ство, отбор выда­ет себя за оправ­да­ние, а уско­ре­ние при­зва­но заме­стить рабо­ту мысли.

Кор­рек­ти­ва — не пле­бис­цит, не новый суве­рен, не капи­ту­ля­ция, навя­зан­ная угро­зой. Это инсти­ту­и­ро­ван­ная оспа­ри­ва­е­мость в усло­ви­ях дефи­ци­та, раз­де­ля­е­мый про­то­кол, в кото­ром утвер­жде­ния долж­ны выдер­жи­вать вос­про­из­во­ди­мые вызо­вы, реги­стри­ро­вать опро­вер­же­ния и остав­лять место реви­зии, кото­рая отли­ча­ет обу­че­ние от про­сто­го уси­ле­ния. Назо­вем это — без роман­ти­за­ции — слож­но­стью. Слож­ность начи­на­ет­ся в тот момент, когда чело­век пере­ста­ет рас­смат­ри­вать усло­вие «толь­ко вре­мя пока­жет» как объ­ек­тив­но­го пла­ни­ров­щи­ка, как буд­то буду­щее неот­де­ли­мо от спра­вед­ли­во­сти. Бас­ней для фило­со­фа-ребен­ка здесь мог­ла бы высту­пить «зада­ча об обе­да­ю­щих фило­со­фах» Эдсге­ра Дейкс­т­ры. Неогра­ни­чен­ная парал­лель­ность при­во­дит не к эман­си­па­ции, а к исто­ще­нию ресур­сов и тупи­ко­вой ситу­а­ции, после чего выжив­шие поздрав­ля­ют себя с тем, что суме­ли при­спо­со­бить­ся. Уильям Гил­лис прав в том, что «анар­хия» — это про­ти­во­сто­я­ние вла­сти, а не оча­ро­ва­ние анти­го­су­дар­ствен­но­стью, вол­шеб­ным обра­зом обну­ля­ю­щее мораль­ное и поли­ти­че­ское бре­мя; тогда как анар­хо-капи­та­ли­сти­че­ская фан­та­зия — имен­но эта «кар­та осво­бож­де­ния от сочув­ствия, кото­рую мож­но разыг­рать в любой ход»¹¹.

Ходы Лан­да демон­стри­ру­ют то же заме­ще­ние на более высо­ком уровне: давай­те заме­ним инсти­ту­ции на «вре­мя», а кри­те­рии — на отбор, и тогда мы полу­чим карт-бланш, осво­бож­да­ю­щий от отве­та, суве­рен­ность, кото­рая воз­вра­ща­ет­ся как про­цесс. Ингу­ман­ное буду­щее, кото­рое сто­и­ло бы отста­и­вать, — вовсе не осво­бож­де­ние от бре­ме­ни бла­го­да­ря ско­ро­сти. Это спро­ек­ти­ро­ван­ная воз­мож­ность реви­зии в мире асин­хрон­ных аген­тов и оспа­ри­ва­е­мых ресур­сов, где ни один меха­низм — и уж тем более не буду­щее — не может управ­лять без про­то­ко­лов, кото­рые мож­но оспо­рить, испра­вить и при-знать [re-cognized].

1. Шапур Эте­мад в бесе­де с Мора­дом Фар­хад­пу­ром. ↵
2. См. Dudley P. Aleksandr Bogdanov’s Podbor and Proletkult: An Adaptive Systems Perspective // Cultural Science. 2021. Vol. 13. № 1. P. 152–163. ↵
3. Поня­тие трак­ту­ет­ся здесь не как ярлык [фик­си­ро­ван­но­го содер­жа­ния], а как выучен­ный спо­соб совер­ше­ния под­да­ю­щих­ся управ­ле­нию дей­ствий. Оно учит тому, чтó сле­ду­ет счи­тать зна­чи­мым, что из него сле­ду­ет, что мож­но счи­тать дока­за­тель­ством или контр­при­ме­ром и как ини­ци­и­ру­ет­ся ревизия/пересмотр. Напри­мер, если мы назы­ва­ем некий жест «само­экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ни­ем», то мы не можем отде­лать­ся про­стым опи­са­ни­ем, посколь­ку мы обя­за­ны уточ­нить, что имен­но про­бу­ет­ся [в рам­ках жеста], что мож­но счи­тать успе­хом или про­ва­лом в нем и какие изме­не­ния в мето­де или кри­те­ри­ях вынуж­да­ют при­нять резуль­та­ты. ↵
4. См. Ланд Н. Жаж­да анни­ги­ля­ции: Жорж Батай и виру­лент­ный ниги­лизм // Spacemorgue. 31.07.2025. Гл. 7–8. ↵
5. Рито­ри­ка отбо­ра теря­ет вся­кий смысл, когда в ней про­ис­хо­дит ска­чок от «ото­бран­но­го» (харак­те­ри­сти­ка или при­знак обна­ру­жи­ва­ют­ся сре­ди выжив­ших) к «ото­бран­но­му для» (при­знак высту­пал в каче­стве цели диф­фе­рен­ци­аль­но­го вос­про­из­вод­ства). Фодор и Пьят­тел­ли-Паль­ма­ри­ни так­же под­чер­ки­ва­ют роль «эффек­та без­би­лет­ни­ка» (при­зна­ки рас­про­стра­ня­ют­ся через связь, а не непо­сред­ствен­но отби­ра­ют­ся для чего-то) и пре­ду­пре­жда­ют нас: ана­ло­гия с искус­ствен­ным отбо­ром может лег­ко при­ве­сти к повтор­но­му вве­де­нию теле­о­ло­гии. Ведь селек­ци­о­не­ры име­ют цели и наме­ре­ния, тогда как есте­ствен­ный отбор — вовсе нет. См. Fodor J., Piattelli-Palmarini M. Terms of Engagement // What Darwin Got Wrong. N.Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2010. P. xv–xix. Допол­ни­тель­ные предо­сте­ре­же­ния из про­дар­ви­нист­ской лите­ра­ту­ры о «заблуж­да­ю­щих­ся дру­зьях», кото­рые невер­но при­ме­ня­ют эво­лю­ци­он­ную рито­ри­ку к куль­тур­ным вопро­сам, см. в ста­тье: Bellon R. Defending Darwinism // American Scientist. 2007. Vol. 95. Iss. 2. P. 168–171. ↵
6. См. Ланд Н. Теле­о­плек­сия: замет­ки об аксе­ле­ра­ции // Логос. Фило­соф­ско-лите­ра­тур­ный жур­нал. 2018. Т. 28. № 2. С. 21–30. ↵
7. См. Land N. Templexity: Disordered Loops Through Shanghai Time. Shanghai: Urbanatomy Electronic, 2014. ↵
8. См. Moynihan T. The Child is the Parent of the Geist: Artificial General Intelligence Between Tenacity and Tenebrosity // Cosmos and History. 2019. Vol. 15. № 1. ↵
9. См. Ле В. Крип­та духа: Ланд vs Нега­ре­ста­ни // Spacemorgue. 03.03.2024. ↵
10. См. Мак­кей Р. Ник Лэнд, опыт ингу­ма­низ­ма // syg.ma. 27.02.2016 (заар­хи­ви­ро­ван­ная вер­сия от 20.05.2016). ↵
11. См. Gillis W. Calling All Haters of Anarcho-Capitalism. ↵