Жажда аннигиляции

Жорж Батай и вирулентный нигилизм

(эссе по атеистической религии)

Глу­би­на тра­ги­че­ско­го худож­ни­ка в том, что его эсте­ти­че­ский инстинкт обо­зре­ва­ет отда­лён­ные след­ствия, что он не оста­нав­ли­ва­ет­ся мель­ком на том, до чего рукой подать, что он при­ни­ма­ет всё хозяй­ство в целом, кото­рое оправ­ды­ва­ет ужа­са­ю­щее, злое, сомни­тель­ное, — а не про­сто... оправ­ды­ва­ет.¹

нет ниче­го,
толь­ко
невоз­мож­ное,
и не Бог.²

Ноль необъ­ятен.

Предисловие

При­ни­мая позу чело­ве­ка «поло­жи­тель­но­го», в кото­рой при­сут­ство­вал и отте­нок пре­вос­ход­ства, Вы часто упре­ка­ли меня за то, что Вы назы­ва­е­те «стра­стью к раз­ру­ше­нию»³.

Побуж­де­ние напи­сать кни­гу мож­но про­сле­дить до исто­ка в жела­нии поме­нять отно­ше­ния, суще­ству­ю­щие меж­ду чело­ве­ком и его ближ­ни­ми. Эти отно­ше­ния рас­це­ни­ва­ют­ся как непри­ем­ле­мые и вос­при­ни­ма­ют­ся как чудо­вищ­ное убожество.

Одна­ко по мере напи­са­ния этой кни­ги я осо­знал бес­по­мощ­ность наме­ре­ния рас­пра­вить­ся с этим убо­же­ством. По дости­же­нии опре­де­лён­но­го пре­де­ла жела­ние к пре­дель­но ясно­му чело­ве­че­ско­му обме­ну, кото­рый избе­га­ет общих услов­но­стей, ста­но­вит­ся жаж­дой анни­ги­ля­ции⁴.

* * *

Я все­гда под­со­зна­тель­но стре­мил­ся к тому, что срав­ня­ет меня с зем­лёй, но в то же вре­мя дно это ещё и стена.

* * *

Преж­де все­го, авто­ру подо­ба­ет снаб­дить свою рабо­ту апо­ло­ги­ей, укра­шен­ной позо­ло­той необ­хо­ди­мо­сти. В кон­це кон­цов, при­вле­кать к себе необос­но­ван­ное вни­ма­ние ни к чему. Кажет­ся, ожи­дать что­бы автор предо­ста­вил некое руди­мен­тар­ное обос­но­ва­ние сво­ей кни­ги, — это доста­точ­но скром­ная мысль, но меня это тре­бо­ва­ние опу­сто­ша­ет, посколь­ку этот текст был вскорм­лен чрез­вы­чай­ной избы­точ­но­стью, кото­рая бес­по­мощ­но цеп­ля­ет­ся за ноль. Каж­дое пред­ло­же­ние — не что иное, как без­воз­мезд­ность и смя­те­ние, крик, как мини­мум частич­но иска­ле­чен­ный и зады­ха­ю­щий­ся в иро­нии. Каж­дое обра­ще­ние к име­ни Батая содро­га­ет­ся меж­ду пре­тен­зи­ей и шут­кой. Батай. Я не знаю о нём ниче­го. Его одер­жи­мость бес­по­ко­ит меня, его неве­же­ство оше­лом­ля­ет, я нахо­жу его мысль непо­сти­жи­мой, абра­зия его тек­стов впу­стую про­ре­за­ет­ся сквозь моё кос­но­язы­чие. В ответ я бор­мо­чу, сопро­тив­ля­ясь тре­во­ге, при­во­дя себя в исступ­ле­ние при помо­щи слов. Запер­тый в клет­ке с соб­ствен­ным бес­плот­ным бре­дом... но по край­ней мере, дело не в том, что... (и даже сей­час я лгу)...

По прав­де гово­ря, Батай пред­став­ля­ет­ся мне затруд­не­ни­ем не столь­ко интел­лек­ту­аль­но­го, сколь­ко сек­су­аль­но­го и рели­ги­оз­но­го пла­на, затруд­не­ни­ем, рас­се­ка­ю­щим летар­ги­че­ское само­убий­ство, к кото­ро­му при­сту­па­ет каж­дый из нас. Вос­при­ни­мать его тек­сты — невоз­мож­ность, про­ти­вить­ся им — тщет­ность. Они вызы­ва­ют нездо­ро­вое воз­буж­де­ние, потря­се­ние, от кото­ро­го нет избав­ле­ния. Уж не тош­но­та ли? Подоб­ные мело­дра­мы быст­ро вырож­да­ют­ся в раз­вле­че­ние (несмот­ря на то, что нас про­дол­жа­ет выво­ра­чи­вать, несмот­ря на то, что мы про­дол­жа­ем умирать).

Поэто­му я ста­ра­юсь убе­дить себя, что было бы отно­си­тель­но при­ем­ле­мо напи­сать ясную кни­гу о твор­че­стве Жор­жа Батая, кни­гу, в кото­рой обсуж­да­ет­ся его вклад в фило­соф­скую и лите­ра­тур­ную куль­ту­ру Фран­ции XX в., изла­га­ет­ся суть его «(все)общей эко­но­ми­ки» [general economy / l’économie générale]⁵, «базо­во­го мате­ри­а­лиз­ма» [bas matérialisme]⁶ и «атео­ло­гии», в кото­рой я воз­дам долж­ное досто­ин­ствам его раз­но­об­раз­ных про­за­и­че­ских и поэ­ти­че­ских нахо­док, кото­рая будет реко­мен­до­вать его рабо­ты как достой­ные вдум­чи­во­го чте­ния, изу­че­ния и, в конеч­ном счё­те, взве­шен­ной оцен­ки — по мое­му мне­нию, дур­ную [schlecht] кни­гу. Подоб­ные кни­ги все­гда уже доволь­но депрес­сив­ны сами по себе, но в слу­чае с Жор­жем Бата­ем ситу­а­ция ещё более ост­рая, напо­ми­на­ет нечто срод­ни откро­вен­ной пор­но­гра­фии, харак­тер­ной для совре­мен­но­го ниц­ше­ве­де­ния. Пре­успеть в напи­са­нии кни­ги о Батае, какой бы она ни была, — это уже нечто гнус­ное, пото­му что кон­такт, зара­же­ние и (в пре­де­ле) без­лич­ная бли­зость, кото­рую он назы­ва­ет «сооб­ще­ни­ем» [communication], может суще­ство­вать толь­ко в извра­щён­ных про­ме­жу­точ­ных пусто­тах неуда­чи. Вос­со­зда­ние смыс­ла его тек­стов — вер­ный путь к их ради­каль­но­му обед­не­нию. Наде­ять­ся выне­сти из них урок столь же неле­по, как искать уте­ше­ния у Ниц­ше. (Разу­ме­ет­ся, Батай в неко­то­ром смыс­ле более откро­ве­нен в том, что каса­ет­ся его соб­ствен­ных уловок.)

Сомне­вать­ся не при­хо­дит­ся: при­ру­че­ние Батая в рам­ках под­го­тов­ки к его ком­форт­но­му пере­ва­ри­ва­нию куль­тур­ной маши­ной капи­та­ла явля­ет­ся про­яв­ле­ни­ем изощ­рён­ной про­сти­ту­ции того рода, что он сам бы по пра­ву оце­нил. Изыс­кан­ная непри­стой­ность! Писа­тель, кото­рый пытал­ся научить нас рас­тра­те, отло­жен в резерв со все­ми осталь­ны­ми в инфор­ма­ци­он­но-финан­со­вых ячей­ках — что­бы слу­жить дой­ной коро­вой для про­фес­си­о­наль­ных участ­ни­ков науч­ных пото­ков Запа­да. Напри­мер, есть севе­ро­аме­ри­кан­цы, кото­рые выучи­лись бор­мо­тать ман­тры на тему «Батай про­тив Марк­са», хотя обсуж­де­ние ред­ко огра­ни­чи­ва­ет­ся настоль­ко бес­со­дер­жа­тель­ны­ми идео­ло­ги­че­ски­ми вопро­са­ми. Куда ковар­нее Батай, кото­рый «ну, он же был биб­лио­те­карь и всё такое», всё глуб­же вяз­ну­щий в про­из­вод­стве декон­струк­ти­вист­ской маку­ла­ту­ры с бес­ко­неч­ны­ми ком­мен­та­ри­я­ми по пово­ду Лого­цен­триз­ма, Запад­ной Мета­фи­зи­ки и дру­гих вари­а­ций Забве­ния бытия [Seinsvergessenheiten], Батай, кото­рый мно­го читал и мог ска­зать что-нибудь очень умное. Батая мож­но пре­воз­но­сить или корить за его эру­ди­цию, но едва ли это име­ет зна­че­ние в срав­не­нии с его свя­то­стью в роли путе­ше­ствен­ни­ка в болезнь... одна­ко из книг полу­ча­ют­ся хоро­шие норы, в кото­рых мож­но спря­тать­ся, и мало най­дёт­ся мест со столь изыс­кан­ным аро­ма­том лёг­ко­го эска­пиз­ма, как биб­лио­те­ка; пол­ки с бел­ле­три­сти­кой, тру­да­ми по исто­рии, гео­гра­фии, каж­дая кни­га — пред­лог для ухо­да от реаль­но­сти, тер­пе­ли­во дожи­да­ю­ща­я­ся момен­та, когда ей будет поз­во­ле­но сомкнуть­ся с какой-нибудь смут­ной фантазией.

Не то что­бы эта кни­га пре­тен­до­ва­ла на осо­бое рас­по­ло­же­ние, она скреб­лась ног­тя­ми по самым обни­ща­лым тру­що­бам в поис­ках иго­лок, абсти­нент­но пол­зая на коле­нях и умо­ляя ака­де­ми­че­ское сооб­ще­ство о ещё боль­шем уни­же­нии. С тех пор как ста­ло тео­ре­ти­че­ски оче­вид­ным, что наши дра­го­цен­ные иден­тич­но­сти суть лишь товар­ные ярлы­ки для тор­гов­ли ничтож­ны­ми мас­са­ми рабо­чей силы в цик­лах либи­ди­наль­ной эко­но­ми­ки, остан­ки автор­ской теат­раль­но­сти ста­но­вят­ся всё менее убе­ди­тель­ны­ми. Кому какое дело до того, что дума­ет, зна­ет или тео­ре­ти­зи­ру­ет о Батае «кто-то там»? Един­ствен­ное, что оста­ёт­ся, — попро­бо­вать сопри­кос­нуть­ся с этой прон­зи­тель­ной удар­ной вол­ной, кото­рая до сих пор насти­га­ет нас [reaches us], как и горя­чая зола его тек­стов... разу­ме­ет­ся, если ещё оста­лось есть нечто такое, что может нас задеть [reach us]. Где Декарт нуж­дал­ся в Боге как свя­зу­ю­щем звене в отно­ше­ни­ях с окру­жа­ю­щи­ми, чело­век секу­ляр­но­го века доволь­ству­ет­ся теле­эфи­ром и про­чи­ми ком­мер­че­ски при­вле­ка­тель­ны­ми кана­ла­ми псев­до­ком­му­ни­ка­ции, изоби­ли­ем кото­рых наша циви­ли­за­ция столь забот­ли­во его ода­ря­ет. Само собой, всё это в инте­ре­сах его соб­ствен­ной без­опас­но­сти, — что­бы не допу­стить ужа­са­ю­щей угро­зы зара­же­ния. Если откры­тость ино­му, базо­вая ком­му­ни­ка­ция и эмпи­ри­че­ское любо­пыт­ство — это чер­ты обще­ства изоби­лия, то един­ствен­ный вер­ный кри­те­рий его оцен­ки сле­ду­ет искать в его стрем­ле­нии к деци­ма­ции⁷ посред­ством вене­ри­че­ских забо­ле­ва­ний и ниги­ли­сти­че­ской рели­гии. В таком слу­чае, кажет­ся, что наше обще­ство, вопре­ки самым напря­жён­ным уси­ли­ям, всё ещё не пре­успе­ло в инкру­ста­ции это­го дав­но иде­а­ли­зи­ру­е­мо­го ску­до­умия в непро­ни­ца­е­мые ато­мы. Пес­чин­ки ещё оста­лись — те, что впи­ва­ют­ся в плоть. Толь­ко в этой колю­чей сцеп­ке мы и чув­ству­ем, что ещё живы.

* * *

Сей­час 03:30 после полу­но­чи. Пред­ста­вим, что кое-кто «пере­брал» — скуд­ный эвфе­мизм для всех ужас­ных вещей, кото­рые чело­век учи­ня­ет над сво­ей нерв­ной систе­мой под покро­вом глу­бо­кой ночи, — а фило­со­фия «невоз­мож­на» (хотя этот кое-кто про­дол­жа­ет раз­мыш­лять, дохо­дя при этом до край­ней сте­пе­ни ужа­са и отвра­ще­ния). Что зна­чит, для это­го момен­та в реаль­ной исто­рии духа, уме­реть, не оста­вив и сле­да? Куда его занес­ло? «Я думал о смер­ти, кото­рая каза­лась мне похо­жей на эту ходь­бу без цели (но ходь­ба в смер­ти как раз и выби­ра­ет вот эту доро­гу, доро­гу без цели — “в нико­гда”)»⁸.

Неве­ро­ят­ная ясность созна­ния, мороз­ная и хру­стя­щая в этом мра­ке, но ско­ван­ная пара­ли­чом, ютя­ща­я­ся в каком-то зако­ул­ке все­лен­ной, кото­рый сжи­ма­ет её со всех сто­рон как сил­ки. Вол­на тош­но­ты нака­ты­ва­ет поверх острой голов­ной боли, как если бы мыш­ле­ние бес­це­ре­мон­но сово­куп­ля­лось со стра­да­ни­ем. Сырая мерз­ло­та, похо­жая на туман, про­би­ра­ет­ся внутрь через откры­тое окно. Я сме­юсь, раду­ясь судь­бе, пре­вра­тив­шей меня в реп­ти­лию. Метал­ли­че­ская твёр­дость интел­лек­та похо­жа на режу­щий инстру­мент, кото­рый я сжи­маю в руке, на отде­лён­ный фраг­мент стан­ка или раз­де­лоч­но­го кон­вей­е­ра, рыс­ка­ю­щий в поис­ках окон­ча­тель­но­го смыс­ла, в кото­ром ему все­гда было отказано.

Пред­мет фило­со­фии, насколь­ко рефлек­сив­ную меди­та­цию над мыш­ле­ни­ем мож­но назы­вать опре­де­ля­ю­щей чер­той послед­ней, зада­ёт­ся без вес­ких на то осно­ва­ний как невоз­му­ти­мое рас­суж­де­ние [reasoning] (слу­чаи из обла­сти пси­хо­па­то­ло­гии, пси­хи­ат­рии, пато­пси­хо­ло­гии и т. д. даже кос­вен­но не идут в счёт дово­дов про­тив столь взыс­ка­тель­но­го отбо­ра, посколь­ку иссле­до­ва­ния бес­по­кой­но­го мыш­ле­ния тако­го рода про­из­во­дят­ся без какой бы то ни было вовле­чён­но­сти вооб­ще). Вот поче­му этот успеш­но при­спо­со­бив­ший­ся, смир­ный, сдер­жан­ный и про­дук­тив­ный рас­су­док [reason] моно­по­ли­зи­ру­ет фило­соф­ское пред­став­ле­ние о мыш­ле­нии, подоб­но тому, как повсе­мест­ный авто­ма­тизм регла­мен­ти­ро­ван­но­го тру­да вытес­ня­ет из соци­аль­но­го суще­ство­ва­ния вся­кий жест высо­кой интен­сив­но­сти. Моя ано­маль­ная пре­дан­ность Батаю коре­нит­ся в том, что для пре­пят­ство­ва­ния обра­ще­нию ярост­ных пустот к уми­ро­тво­рён­но­му забве­нию (и тем самым для про­буж­де­ния мон­стра в под­ва­ле рас­суд­ка) он сде­лал боль­ше, чем кто-либо другой.

Вытес­нен­ное отнюдь не запер­то в под­зе­ме­лье, оно село на мель лаби­рин­та и тай­ной непре­рыв­но­стью спа­ян­но с миром, зали­тым сол­неч­ным све­том. Клу­бок сомне­ний начи­на­ет похо­дить на дверь, ката­ком­бы — на заграж­де­ние, кто-то про­из­но­сит: «я», но внут­рен­няя сто­ро­на — это не клет­ка, а про­ём, тон­нель, выруб­лен­ный в мяг­кой поро­де утра­ты. Внут­рен­ний опыт про­хо­дит сквозь мрач­ные пори­стые кана­лы, а сто­ны мино­тав­ра гул­ко отда­ют­ся в их арте­ри­ях, наме­кая на бли­зость, кото­рой нет объ­яс­не­ния. Ста­но­вит­ся тяже­ло спать по ночам.

* * *

Конеч­но, я поз­во­ляю себе бес­чис­лен­ные воль­но­сти. «Я» гово­рю себе, что на этот раз лич­ное место­име­ние не справ­ля­ет­ся с обо­зна­че­ни­ем псев­до­ней­траль­ной пози­ции ком­мен­та­то­ра. Ско­рее, это затя­ги­ва­ние непре­рыв­ной само­сти [je] Батая в оче­ред­ной эпи­зод уни­же­ния. Сколь пора­зи­те­лен в сво­ём вырож­де­нии может быть дис­курс, отме­чен­ный навяз­чи­вой реи­те­ра­ци­ей абстракт­но­го эго, где высо­ко­ме­рие сме­ши­ва­ет­ся с мерт­вен­но-блед­ным сми­ре­ни­ем. В резуль­та­те — хро­ни­че­ский ску­лёж, нечто срод­ни выро­див­ше­му­ся отго­лос­ку под­поль­но­го чело­ве­ка Досто­ев­ско­го, — настой­чи­вое тре­бо­ва­ние чело­веч­но­сти, кото­рое обер­ну­лось невы­но­си­мым оскорб­ле­ни­ем. «Я» (само по себе) — как без­вкус­ная демон­стра­ция эндо­ген­ной муки, как пре­да­тель­ство сооб­ще­ния, как гно­я­ща­я­ся рана, в кото­рой мона­ди­че­ская вяз­ка пло­ти теря­ет себя в бес­по­ря­доч­но­сти гноя и стру­пьев, и т. д. и т. п.... (Разу­ме­ет­ся, вы уже зазе­ва­лись, но я про­дол­жаю.) Да, я — гряз­ный попро­шай­ка (напо­до­бие Богу) по опре­де­ле­нию, хва­та­юсь за фал­ды неохот­ной и сму­щён­ной пре­ду­пре­ди­тель­но­сти, дове­дён­ный до веро­лом­ства, в кото­ром убо­гость соче­та­ет­ся с неуло­ви­мым обе­ща­ни­ем угро­зы. Воз­мож­но ли, что одной толь­ко празд­но­сти доста­точ­но, чтоб одер­жать верх над вся­ким стрем­ле­ни­ем к бла­го­при­стой­ной без­лич­но­сти? Едва ли. Точ­нее... Я не могу заста­вить себя так думать. Я при­чи­таю на полях это­го дис­кур­са о твор­че­стве Жор­жа Батая в поряд­ке омер­зи­тель­но­го под­твер­жде­ния его [дис­кур­са — прим. пер.] тру­со­сти и воз­держ­но­сти, согла­со­ван­ных с тоск­ли­вой про­сти­ту­ци­ей, хри­пя­щей паро­дии на смех, колеб­лю­щей­ся на гра­ни край­ней наго­ты рыда­ний. И в то же вре­мя, едва ли име­ет зна­че­ние, пишу я о Батае или о себе. Если меж­ду нами и есть линия раз­де­ле­ния, то она про­хо­дит лишь там, где он был еже­ми­нут­но сби­ва­ем с тол­ку по мере при­бли­же­ния к прав­де соб­ствен­ных текстов.

Рабо­ты Батая демон­стри­ру­ют явную при­вяз­ку к лич­но­му место­име­нию пер­во­го лица, а испо­ве­даль­ный тон, хоть и встре­ча­ет­ся прак­ти­че­ски повсе­мест­но, осо­бен­но пре­об­ла­да­ет в его более «лите­ра­тур­ных» рабо­тах. Наи­бо­лее оче­вид­ное след­ствие это­го при­ё­ма — погру­же­ние нар­ра­тив­но­го эго в текст, сли­я­ние голо­са и дис­кур­са в плане имма­нент­но­сти и без­ого­во­роч­ное вовле­че­ние иден­тич­но­сти в игру (en jeu). Боль­шая часть худо­же­ствен­ных тек­стов Батая, опуб­ли­ко­ван­ных при жиз­ни, не толь­ко напи­са­на от пер­во­го лица — вклю­чая Исто­рию гла­за, Мадам Эдвар­ду, Невоз­мож­ное, Абба­та С. и Небес­ную синь,— в каж­дом слу­чае зву­чит более чем один испо­ве­даль­ный голос (даже после исклю­че­ния все­воз­мож­ных участ­ни­ков диа­ло­гов), будь то посред­ством «автор­ских» пре­ди­сло­вий или рас­сло­е­ния струк­ту­ры повест­во­ва­ния. Напри­мер, Аббат С. вклю­ча­ет не менее трёх раз­лич­ных фигур повест­во­ва­ния от пер­во­го лица, а вре­мен­ные раз­ры­вы в поряд­ке их дис­кур­сов ещё боль­ше услож­ня­ют ситу­а­цию. В них — некон­тро­ли­ру­е­мый при­зыв, тяж­кая участь изо­ля­ции, голос, сопро­тив­ля­ю­щий­ся вся­ко­му опре­де­ле­нию гра­ниц, инфек­ция, поэто­му чте­ние Батая — это не вклад в пози­тив­ность, а мольба.

Нищим не подо­ба­ет рядить­ся в ман­тии гор­до­го ней­тра­ли­те­та, совсем наобо­рот; никто дру­гой не уто­па­ет под бре­ме­нем инди­ви­ду­аль­но­сти так, как они. Если нищие так часто при­бе­га­ют к рели­гии, то это пото­му, что никто и нико­гда не будет раци­о­наль­но заин­те­ре­со­ван в том, что­бы отве­тить на их моль­бы. Они долж­ны насле­до­вать тра­ди­ции без­от­вет­ных сте­на­ний, запе­ча­тан­ных в мона­ше­ских кельях. Эти нищен­ству­ю­щие мона­хи опре­де­лён­но позна­ли обез­до­лен­ность по отго­лос­кам смер­ти Бога, но посколь­ку в секу­ляр­ном поряд­ке вещей для них не нашлось места, они вынуж­де­ны про­жи­вать свои без­гра­нич­ные лише­ния под видом невы­но­си­мой неиз­беж­но­сти. Что до меня (и Батая тоже), всё гораз­до комичнее.

Не поду­май­те, что я бес­сер­де­чен. Про­ди­рать­ся сквозь эти дебри абстракт­ной иден­тич­но­сти — заня­тие в выс­шей сте­пе­ни непри­ят­ное. Тще­душ­ный малень­кий сим­вол рас­пут­ной инди­ви­ду­аль­но­сти — нескон­ча­е­мое раз­дра­же­ние, каж­дый раз напо­ми­на­ет, что ты сам и есть при­чи­на соб­ствен­но­го зато­че­ния. Реше­ние изво­дить изло­же­ние при­сут­стви­ем «я» — это не про­сто сти­ли­сти­че­ская погреш­ность, это мер­зость, и всё же един­ствен­но воз­мож­ные спо­со­бы избе­жать это­го отда­ют при­твор­ством. Сама попыт­ка спря­тать руб­цы от оков, губи­тель­ные для харак­тер­но­го оттен­ка это­го тек­ста, озна­ча­ла бы деци­зи­о­нист­ское чество­ва­ние авто­ном­но­сти, ещё боль­шее его уни­же­ние, ещё более реши­тель­ное клей­мо рабо­леп­но­го пред­при­я­тия (мате­рии, из кото­рой эго воз­нес­лось до неви­ди­мо­сти). За реше­ни­ем выпи­сать себя из кни­ги может сто­ять мно­гое: диле­тан­тизм тех, кто при­шёл к писа­тель­ству с жеман­но­стью и при­твор­ством; про­фес­си­о­на­лизм, если автор стре­мит­ся к ано­ним­но­сти (если не пря­ми­ком к товар­ной её фор­ме, то по край­ней мере к той, что при­су­ща карьер­но­му капи­та­лу); авто­ри­та­ризм того, кто впал в моно­ло­ги­че­ское безу­мие, близ­кое к солип­сиз­му; или наро­чи­тая сверх вся­кой меры кро­тость того, кто пред­по­чи­та­ет руко­во­дить из-за кулис. Это может быть под­лин­ная робость, напы­щен­ность, инерт­ная апа­тич­ность, даже экс­пе­ри­мент, но если это реше­ние обду­ман­но хотя бы отча­сти, то ему нико­гда не стать бегством.

Иску­ше­ние отка­зать­ся от пози­ции от пер­во­го лица всё ещё силь­но, даже несмот­ря на то, что при­су­щая ему сила разъ­еда­ю­щей ката­ло­ги­за­ции сни­жа­ет риск само­до­воль­но­го объ­ек­ти­виз­ма или псев­до­общ­но­сти. Индуль­ген­ции лич­но­сти, наду­ман­ной авто­но­мии, ответ­ствен­но­сти и идио­син­кра­зи­че­ской аффек­та­ции доста­точ­но отвра­ти­тель­ны, что­бы стать пово­дом для опре­де­лён­ной так­ти­че­ской бес­печ­но­сти. Изме­ре­ние небреж­ной резуль­та­тив­но­сти пара­ли­зу­ет­ся непри­яз­нью. Но писать о Батае в такой мане­ре, пред­по­ла­гая, что без­лич­но­сти добить­ся нетруд­но, — затея по мень­шей мере абсурд­ная. В кон­це кон­цов, «я» под­ле­жит не изгна­нию, оно пред­на­зна­че­но для при­не­се­ния в жерт­ву. Рас­шар­ки­ва­ясь внут­ри тек­ста, посвя­щён­но­го Батаю, оно вынуж­де­но отсы­лать не к авто­ру, а ско­рее к тос­ке [ennui], жести­ку­ли­ру­ю­щей в пусто­ту; это симп­том отсут­ству­ю­ще­го тра­ги­че­ско­го сооб­ще­ства [community].

* * *

Уже дол­гое вре­мя я нахо­жусь под впе­чат­ле­ни­ем от сти­хо­тво­ре­ния Батая «Смех»:

Смей­ся смей­ся
над солн­цем
кра­пи­вой
и галь­кой
утён­ком
над лив­нем
и ссу­щим свя­щен­ни­ком
над мам­кой
над гро­бом пол­ным дерь­ма.⁹

Это сти­хо­тво­ре­ние пред­став­ля­ет три важ­ней­шие темы, про­ни­зы­ва­ю­щие всё твор­че­ство Батая: смех, экс­кре­мен­ты и смерть. Такие «мате­рии» зами­ра­ют на губах фило­соф­ской интел­ли­ги­бель­но­сти лишь на корот­кий миг, а затем пре­да­ют­ся эйфо­ри­че­ско­му сожже­нию в изгар­ном ядре лите­ра­ту­ры, рас­па­да­ясь до состо­я­ния бес­смыс­лен­ной гете­ро­ген­ной мас­сы. Его тек­сты навяз­чи­во повто­ря­ют: раз­ло­жив­ше­е­ся тело экс­кре­мен­таль­но, а един­ствен­ная адек­ват­ная реак­ция на смерть — это смех. Труп не толь­ко раз­ла­га­ет­ся до ядо­ви­той базо­вой мате­рии, ана­ло­гич­ной экс­кре­мен­там, фак­ти­че­ски он пред­став­ля­ет собой отхо­ды акта дефе­ка­ции со сто­ро­ны жиз­ни в видо­вом мас­шта­бе. Ведь труп — это исти­на био­ло­ги­че­ско­го инди­ви­да, его избы­точ­ность, дове­дён­ная до пре­де­ла. Толь­ко пере­ход в состо­я­ние невоз­врат­ных отбро­сов остав­ля­ет на инди­ви­де пре­хо­дя­щий след его соб­ствен­ной избы­точ­но­сти. Ребё­нок в «Сме­хе» (сто­я­щий рядом с тихо пла­чу­щей мате­рью и при­ко­ван­ный взгля­дом к зло­вон­ным остан­кам отца) охва­чен кон­вуль­си­я­ми ужа­са, кото­рые взры­ва­ют­ся рас­ка­та­ми лико­ва­ния, непод­дель­ны­ми, как оргазм, имен­но пото­му, что жизнь — это чистый избы­ток. Отча­сти, «Смех» — это вклад в тео­рию скор­би. Смех — это сопри­ча­стие [communion] с мёрт­вы­ми, посколь­ку смерть не явля­ет­ся пред­ме­том насмеш­ки: сама смерть заяв­ля­ет о себе, когда мы сме­ём­ся. Смех — это то, что теря­ет­ся в дис­кур­се, — кро­во­из­ли­я­ние праг­ма­ти­ки в нечи­сто­ты и возбуждение.

Батай гово­рит нам, что все­лен­ная энер­ге­тич­на, и что судь­ба вся­кой энер­гии — пол­ная рас­тра­та. Энер­гия солн­ца выбра­сы­ва­ет­ся без­воз­мезд­но и без вся­ко­го умыс­ла. Та кру­пи­ца сол­неч­но­го излу­че­ния, что дости­га­ет зем­ли, пита­ет все тел­лу­ри­че­ские¹⁰ начи­на­ния, про­во­ци­руя лихо­ра­доч­ную непри­стой­ность, кото­рую мы назы­ва­ем «жиз­нью».

Жизнь пред­ста­ёт как оста­нов­ка на пути энер­гии, как шат­кая ста­би­ли­за­ция и услож­не­ние сол­неч­но­го раз­ло­же­ния. В самом общем смыс­ле, это сле­ду­ет пони­мать в каче­стве все­об­ще­го реше­ния про­бле­мы потреб­ле­ния. В све­те дан­ной соляр­ной¹¹, или обще­эко­но­ми­че­ской, пер­спек­ти­вы, про­из­вод­ство обо­ра­чи­ва­ет­ся иллю­зи­ей, гипо­ста­зи­ро­ва­ни­ем откло­не­ния в потреб­ле­нии. Про­из­во­дить зна­чит частич­но управ­лять высво­бож­де­ни­ем энер­гии на пути к её утра­те, и не более того.

Смерть, рас­ход или рас­тра­та — един­ствен­ный конец, един­ствен­ный окон­ча­тель­ный пре­дел. В дей­стви­тель­но­сти, «полез­ность» не может быть ничем иным, как харак­те­ри­сти­кой функ­ции, не име­ю­щей ника­ко­го смыс­ла, кро­ме рас­тра­ты, кото­рая его пол­но­стью лише­на. Тако­ва «отно­си­тель­ная полез­ность». Наи­бо­лее харак­тер­ным симп­то­мом поряд­ка исто­рии запад­но­го мира явля­ет­ся сме­ще­ние полез­но­сти от тако­го пони­ма­ния отно­си­тель­но­сти к пара­док­саль­ной абсо­лют­ной цен­но­сти. Пол­зу­чая раб­ская мораль коло­ни­зи­ру­ет цен­ность, сооб­ра­зуя её с дру­гим опре­де­ле­ни­ем: «то, что слу­жит». «Бла­го» ста­но­вит­ся сино­ни­мом полез­но­сти; посред­ни­че­ства, инстру­мен­таль­но­сти и импли­цит­ной зависимости.

Под­лин­ная тра­ек­то­рия утра­ты — это «имма­нент­ность», непре­рыв­ность, базо­вая мате­рия или поток. Сугу­бо реги­о­наль­ное сопро­тив­ле­ние все­го, что откла­ды­ва­ет, пре­пят­ству­ет или сию­ми­нут­но сдер­жи­ва­ет дви­же­ние рас­па­да, рас­смат­ри­ва­е­мое в отры­ве от сол­неч­но­го пото­ка, мож­но интер­пре­ти­ро­вать как транс­цен­ден­цию. Это абстракт­ное сопро­тив­ле­ние утра­те авто­ном­но, гомо­ген­но и иде­аль­но, что и заклю­че­но Бата­ем в поня­тии «(абсо­лют­ной) полезности».

(Неиз­беж­ное) воз­вра­ще­ние сдер­жи­ва­е­мой энер­гии в имма­нент­ность есть рели­гия, ядро кото­рой — жерт­во­при­но­ше­ние, про­из­вод­ное от сакраль­но­го. Жерт­во­при­но­ше­ние — это жест ярост­но­го осво­бож­де­ния от подо­бо­стра­стия, кол­лапс¹² транс­цен­ден­ции. Подав­ле­ние жерт­вен­но­го реци­ди­ва изо­ли­ро­ван­но­го суще­ства — это ути­ли­та­ризм в широ­ком смыс­ле как наслед­ствен­ная чер­та чело­веч­но­сти, в соот­не­се­нии с про­фан­ным отго­ра­жи­ва­ни­ем от сви­ре­пой при­ро­ды оно нахо­дит своё выра­же­ние в тео­ло­гии. Рели­гия в её про­фан­ном аспек­те вое­ни­зи­ру­ет­ся [martialled] под эги­дой пред­став­ле­ния о Боге, этом послед­нем гаран­те ста­биль­но­го бытия, рас­су­доч­но­го под­чи­не­ния (губи­тель­но­го) вре­ме­ни и тем самым — выс­ше­го прин­ци­па полезности.

Укры­ва­ясь в тени сво­их богов, чело­ве­че­ство пред­став­ля­ет собой про­ект окон­ча­тель­но­го упразд­не­ния рас­тра­ты и поэто­му явля­ет­ся невоз­мож­но­стью. Про­ект оче­ло­ве­чи­ва­ния име­ет фор­му нежиз­не­спо­соб­но­го зако­на. Несмот­ря на фор­ти­фи­ка­ци­он­ные заграж­де­ния запре­тов, невоз­мож­ное разъ­еда­ет чело­ве­че­ство в эро­тиз­ме, извер­же­нии неустра­ни­мо­го избыт­ка как базо­во­го един­ства сек­су­аль­но­сти и смер­ти. Эро­тизм гло­жет нас, как неиз­беж­ный три­умф зла (окон­ча­тель­ной утраты).

Это и состав­ля­ет ту страст­ную покор­ность судь­бе (= смер­ти), кото­рая направ­ля­ет само­го Батая в его изыс­ка­ни­ях, напри­мер, в Лите­ра­ту­ре и Зле, вели­чай­шей рабо­те по атео­ло­ги­че­ской поэ­ти­ке. Лите­ра­ту­ра и Зло — это собра­ние откли­ков на тек­сты, демон­стри­ру­ю­щие соуча­стие [complicity] меж­ду лите­ра­тур­ным искус­ством и транс­грес­си­ей. Батай настой­чи­во утвер­жда­ет, что неути­ли­тар­ный писа­тель, каким бы утон­чён­ным, изыс­кан­ным или духов­ным он ни был, не заин­те­ре­со­ван в слу­же­нии чело­ве­че­ско­му роду или в спо­соб­ство­ва­нии накоп­ле­нию благ. Напро­тив, такие авто­ры — Батай при­во­дит в при­мер Эми­ли Брон­те, Бод­ле­ра, Жюля Миш­ле, Блей­ка, Сада, Пру­ста, Каф­ку и Жене — оза­бо­че­ны сооб­ще­ни­ем, то есть наси­ли­ем над инди­ви­ду­аль­но­стью, авто­ном­но­стью и изо­ля­ци­ей, ране­ни­ем, посред­ством кото­ро­го фор­мы жиз­ни [beings] рас­кры­ва­ют­ся навстре­чу сооб­ще­нию бес­смыс­лен­но­го рас­хо­да. Лите­ра­ту­ра — это нару­ше­ние транс­цен­ден­ции, тём­ное и нече­сти­вое рас­се­че­ние жерт­вен­ной раны, дела­ю­щей воз­мож­ным сооб­ще­ние более фун­да­мен­таль­ное, чем псев­до­ком­му­ни­ка­ция инстру­мен­таль­но­го дис­кур­са. Серд­це лите­ра­ту­ры — это смерть Бога, вопи­ю­щее отсут­ствие бла­га, а зна­чит, и все­го того, что защи­ща­ет, кон­со­ли­ди­ру­ет или под­креп­ля­ет инте­ре­сы отдель­ной лич­но­сти. Смерть Бога — это пре­дель­ная транс­грес­сия, высво­бож­де­ние чело­веч­но­сти из неё самой обрат­но в сле­пую инфер­наль­ную рас­то­чи­тель­ность солнца.

* * *

Мысль, что фило­со­фия умер­ла, — лишь уте­ше­ние для роб­ких духом. На самом деле всё совсем наобо­рот. Фило­со­фия будет послед­ним, что оста­нет­ся от чело­ве­ка; воз­мож­но, дей­ствен­ным импуль­сом к кон­цу. Мысль, что чело­ве­че­ство обре­че­но встре­тить свой конец, — одна из самых базо­вых идей и не более чем самая эле­мен­тар­ная атте­ста­ция фило­со­фии на при­год­ность, посколь­ку мыш­ле­ние с пози­ции сво­е­го био­ло­ги­че­ско­го вида — это жал­кая ограниченность.

Чело­век — незна­чи­тель­ное нечто [thing], выучив­ше­е­ся бор­мо­тать о «бес­ко­неч­но­сти». Делая это, он ума­ля­ет всё, уни­жая даже само­го себя. Доста­точ­но поверх­ност­но­го зна­ком­ства с исто­ри­ей моно­те­из­ма, что­бы заме­тить убо­гость чело­ве­че­ских «бес­ко­неч­но­стей» по срав­не­нию с самы­ми обы­ден­ны­ми есте­ствен­ны­ми бес­пре­дель­но­стя­ми. Вещь долж­на сна­ча­ла съё­жить­ся, стать «чело­веч­ной», что­бы поде­лить­ся с нами чем-нибудь.

Мы спо­соб­ны посяг­нуть на при­ро­ду или навре­дить ей толь­ко на самой поверх­но­сти её чув­стви­тель­ной кожи. Под­лин­ная [profound] при­ро­да, мате­рия — это нечто иное, без­раз­лич­ное и незыб­ле­мое. (Поэто­му она глуб­же, чем Бог.) Эта глу­бин­ная при­ро­да ниче­го не пре­тер­пе­ва­ет, её неве­до­мо воз­му­ще­ние, она ниче­го не изла­га­ет. Защи­тить­ся от неё мож­но толь­ко на мелководье.

Есть один про­стой кри­те­рий вку­са в фило­со­фии: избе­гать вуль­гар­но­сти антро­по­мор­физ­ма. Потер­петь неуда­чу имен­но в этом — зна­чит делать выбор в поль­зу клет­ки. Отсю­да исхо­дят осталь­ные параметры:

1. Бес­ком­про­мисс­ная дегу­ма­ни­за­ция при­ро­ды, что пред­по­ла­га­ет пре­дель­ный импер­со­на­лизм в объ­яс­не­нии сил при­ро­ды и реши­тель­но атео­ло­ги­че­скую кос­мо­ло­гию. Ни намё­ка на молит­ву. Инстинк­тив­ная брезг­ли­вость по отно­ше­нию ко всем сле­дам чело­ве­че­ской лич­но­сти и отно­ше­ние к ним как к экс­кре­мен­там мате­рии, как к её самой постыд­ной части, сточ­ной канаве...

2. Без­жа­лост­ный фата­лизм. Ника­ко­го про­стран­ства для реше­ний, ответ­ствен­но­сти, дей­ствий, наме­ре­ний. Любая апел­ля­ция к пред­став­ле­ни­ям о чело­ве­че­ской сво­бо­де без­воз­врат­но дис­кре­ди­ти­ру­ет философа.

3. Отсю­да отсут­ствие вся­ко­го мора­ли­за­тор­ства, даже само­го по-ари­сто­те­лев­ски лако­нич­но­го. Сла­бость к исправ­ле­нию, не гово­ря уже о мсти­тель­но­сти, при­гвож­да­ет к мелководью.

4. Пре­зре­ние к обще­при­ня­тым оцен­кам; вплоть до того, что нуж­но сле­дить за тем, что­бы не шаг­нуть нена­ро­ком на зна­ко­мую тро­пу. Даже быть вра­гом — это слиш­ком удоб­но; нуж­но быть чужа­ком, зве­рем. Нет ниче­го более абсурд­но­го, чем фило­соф, кото­рый хочет понравиться.

Имя такой фило­со­фии — либи­ди­наль­ный мате­ри­а­лизм, хотя, воз­мож­но, это не столь­ко фило­со­фия, сколь­ко оскорб­ле­ние. Исто­ри­че­ски она пес­си­ми­стич­на в том бога­том спек­тре смыс­лов, кото­рый пред­став­лен в тру­дах Ниц­ше, Фрей­да и Батая, а так­же Шопен­гау­э­ра. Тема­ти­че­ски она «пси­хо­ана­ли­тич­на» (хотя она боль­ше не верит ни в псю­хе, ни в ана­лиз), тер­мо­ди­на­ми­че­ски-энер­гент­на (но без физи­ка­лиз­ма и логи­ко-мате­ма­тиз­ма) и, воз­мож­но, несколь­ко пато­ло­гич­на. Мето­до­ло­ги­че­ски она гене­а­ло­гич­на, диа­гно­стич­на и с вооду­шев­ле­ни­ем отно­сит­ся к акцен­ту­а­ции интен­сив­но­сти, что поз­во­ля­ет ей пере­хо­дить от мятеж­но­сти к вне­лич­ност­но­му¹³ исступ­ле­нию. Сти­ли­сти­че­ски она агрес­сив­на, самую малость гипер­бо­лич­на и, самое глав­ное, — все­це­ло безответственна...

Такое мыш­ле­ние вол­ну­ют не столь­ко про­по­зи­ции, сколь­ко коло­тые раны, оно про­ру­ба­ет­ся сквозь дам­бы, ограж­да­ю­щие циви­ли­за­цию от навод­не­ния без­лич­ной энер­ги­ей. Его мож­но было бы назвать пись­мом без инстинк­та само­со­хра­не­ния, но любое опи­са­ние с неиз­беж­но­стью при­ру­ча­ет. Оно нико­гда не оты­щет ни отца, ни мате­ри, у него нет ника­ко­го родо­на­чаль­ни­ка. Ибо нача­лось оно не с Ниц­ше, не с топи­ко-пато­ло­ги­че­ско­го бешен­ства Шопен­гау­э­ра, не с бес­со­зна­тель­но­го кан­тов­ских тек­стов, а гораз­до рань­ше... Оно было той угро­зой, кото­рая побуж­да­ла уже самую древ­нюю фило­со­фию (Анак­си­манд­ра, как пола­га­ет Ниц­ше) вопро­шать об охране поряд­ка в поли­се. Дру­гое опи­са­ние мог­ло бы зву­чать так: либи­ди­наль­ный мате­ри­а­лизм — это тек­сту­аль­ное воз­вра­ще­ние того, что более все­го невы­но­си­мо для чело­ве­че­ско­го рода.

Никто и нико­гда не смо­жет «быть» либи­ди­наль­ным мате­ри­а­ли­стом. Это «док­три­на», кото­рой мож­но толь­ко стра­дать до омер­зе­ния, рас­стро­ен­ных нер­вов, вос­пла­ме­не­ния ясно­го рас­суд­ка и исступ­ле­ния мыс­ли, от кото­ро­го мутит. Это гипер­леп­сия¹⁴ цен­траль­ной нерв­ной систе­мы, раз­ру­ша­ю­щая адап­тив­ные режи­мы орга­низ­ма и рас­хо­ду­ю­щая его резер­вы в рит­мич­ных кон­вуль­си­ях, тщет­ных и опу­сто­ши­тель­ных. Уже Шопен­гау­эр знал, что с меди­цин­ской точ­ки зре­ния мыс­лить — пагуб­ная при­выч­ка, Ниц­ше это про­де­мон­стри­ро­вал. Пре­ста­ре­лый фило­соф либо чудо­вищ­но вынос­лив, либо шар­ла­тан. Сколь­ко вре­ме­ни тре­бу­ет­ся для того, что­бы пустить себя в рас­ход в огнен­ной буре? В руко­твор­ном солн­це на поверх­но­сти зем­ли? Либи­ди­наль­ный мате­ри­а­лизм подо­шёл к гра­ни­це сво­е­го осу­ществ­ле­ния толь­ко когда вспыш­ка в моз­го­вом ство­ле Ниц­ше сли­лась в одно с дру­гой, в небе над пло­ща­дью в Турине.

Как и все «-измы», либи­ди­наль­ный мате­ри­а­лизм это в луч­шем слу­чае паро­дия, в худ­шем — упро­ще­ние. Что важ­но, так это неисто­вый импульс вырвать­ся нару­жу, дав­ший назва­ние этой кни­ге. Жаж­да анни­ги­ля­ции. Это назва­ние при­жи­лось во мне, как язвен­ный нарост во внут­рен­но­стях. Что же это, — жела­ние или его отри­ца­ние? Пре­одо­ле­ние воли, ниги­лизм, вле­че­ние-к-смер­ти [Todestrieb]? Мне кажет­ся, что это в первую оче­редь побуж­де­ние к абстрак­ции. С исто­ри­че­ской и антро­по­ло­ги­че­ской точ­ки зре­ния, это отри­ца­ние, ото­рван­ное от его логи­че­ской функ­ции и став­шее бес­пред­мет­ным пунк­том назна­че­ния для при­вя­зан­но­сти, лишён­ное всей сво­ей фор­маль­но­сти в силу сви­ре­пой инве­сти­ции, катек­ти­ро­ван­ное [besetzt] и свя­зан­ное с дви­жи­те­лем лик­ви­да­ции. Вслед­ствие чего инстру­мент логи­че­ско­го вскры­тия пред­ста­ёт, нако­нец, с оче­вид­но­стью в сво­ей ужа­са­ю­щей мате­ри­аль­но­сти; нега­тив­ность как упо­е­ние. Ско­рее «хотеть Ничто, чем ниче­го не хотеть»¹⁵; это усколь­за­ю­щее раз­ли­чие, кото­рое вхо­дит в неж­ную плоть как ржа­вый гвоздь. Пер­во­быт­ное вле­че­ние, алчу­щее упразд­не­ния реаль­но­сти, — это объ­ект фило­соф­ско­го иссле­до­ва­ния или это стрем­ле­ние, реа­ли­зу­ю­щее себя посред­ством фило­со­фии? Что скры­ва­ет­ся за этим тон­ким различением?

Оно дей­ству­ет на нер­вы, но в то же вре­мя всё про­ни­за­но без­мер­ной вуль­гар­но­стью: смерть вол­ни­тель­на. Ещё до пере­се­че­ния чер­ты, за кото­рой смерть, я испы­ты­вал мучи­тель­ные тер­за­ния от жаж­ды к ней. Я при­знаю, что мой слу­чай в неко­то­ром смыс­ле абер­ран­тен¹⁶, но абер­ра­ция, нераз­рыв­но свя­зан­ная с исти­ной, нани­зы­ва­ет меня на острие нуля. Уме­рен­ность в люб­ви к смер­ти не озна­ча­ет понимание.

Речь не о том, что­бы отри­цать: неж­ная обхо­ди­тель­ность, кото­рой я удо­сто­ил­ся в Аду, была источ­ни­ком нема­ло­го сму­ще­ния. Никто менее достой­ный свя­то­сти не кор­чил­ся на этой Зем­ле. Я про­крал­ся в Ад, как киша­щая пара­зи­та­ми пси­на, в сопро­вож­де­нии ски­таль­ца совер­шен­но дру­го­го, небес­но­го обли­ка. Соглас­но рели­гии сик­хов, люди — это мас­ки анге­лов и демо­нов, а инфер­наль­ные при­ме­ты моей наруж­но­сти не остав­ля­ют места для сомне­ний (тени сгу­ща­ют­ся, где бы я ни был). Когда я всмат­ри­ва­юсь в гла­за Батая на фото­сним­ках, я соеди­ня­юсь с его несу­ще­ство­ва­ни­ем в сооб­ще­стве калиль­ной печи. Я улыбаюсь.

* * *

Мои кры­лья изо­рва­ны в кло­чья
их нико­гда не лиза­ло солн­це
чер­ны и под­ве­ше­ны на желез­ных крю­ках
как ядо­ви­тый цве­ток смер­ти
лишь в ночь они раскрываются

* * *

Когда сыг­рал в ящик, может казать­ся, что есть выбор: пре­не­бречь мои­ми сло­ва­ми или при­нять их, когда я наста­и­ваю, что побы­вал по ту сто­ро­ну это­го ящи­ка. Для меня, как и для Пла­то­на, зна­ние есть при­по­ми­на­ние, но в отли­чие от него я изжил фило­со­фию и при­тя­за­ния, посколь­ку я изжил саму жизнь. У смер­ти нет пред­ста­ви­те­лей, но я, по край­ней мере, вер­нул­ся из мёрт­вых (чер­та, кото­рую я неохот­но раз­де­ляю с Наза­ре­тя­ни­ном). С тех пор, как я всплыл из глу­бин смер­ти на поверх­ность, мир пре­кра­тил все попыт­ки скло­нить меня к серьёз­но­сти. Я поко­юсь в жиз­ни, как бро­дя­га в живой изго­ро­ди, бор­мо­чу эти слова...

1. N III 575 | Ниц­ше П 542–543. Разъ­яс­не­ния отно­си­тель­но при­ня­тых сокра­ще­ний и услов­ных обо­зна­че­ний см. в фай­ле кни­ги. — прим. пер. ↵
2. “<…>
   il n’y a
   que
   l’impossible,
   et non Dieu” III 47.
   Здесь и далее при­во­дят­ся соот­вет­ству­ю­щие цита­ты из тек­стов Батая с сохра­не­ни­ем всех осо­бен­но­стей редак­ции соглас­но Œuvres complètes. — прим. пер. ↵
3. TE 113 | Сио­ран 2003 198. ↵
4. “Les raisons d’écrire un livre peuvent être ramenées au désir de modifier les rapports qui existent entre un homme et ses semblables. Ces rapports sont jugés inacceptables et sont perçus comme une atroce misère.
   Cependant à mesure que j’ai écrit ce livre j’ai eu conscience qu’il était impuissant à régler le compte de cette misère. A une certaine limite, le désir d’échanges humains parfaitement clairs qui échappent aux conventions générales, devient un désir d’anéantissement” II 143 ↵
5. В англий­ском язы­ке есть два при­ме­ча­тель­ных сло­ва со смеж­ны­ми спек­тра­ми смыс­лов, “economy” и “economics”. Пер­вое име­ет смысл ско­рее орга­ни­за­ции, обра­ще­ния, устрой­ства, струк­ту­ры или систе­мы денег и ресур­сов, это то, что в неко­то­рых кон­текстах обо­зна­ча­ет­ся народ­ным хозяй­ством или “Volks-wirtschaft”. Вто­рое име­ет смысл ско­рее иссле­до­ва­ния пере­чис­лен­ных эле­мен-тов, это то, что свя­за­но с эко­но­ми­че­ской тео­ри­ей / тео­ре­ти­че­ской эко­но­ми-кой. В пере­во­де на рус­ский язык оба сло­ва зача­стую пере­во­дят­ся как эко­но-мика.
   Веро­ят­ность кон­флик­та смыс­лов в рам­ках отдель­но­го выска­зы­ва­ния или тек­ста доста­точ­но мала. В боль­шин­стве слу­ча­ев она ниве­ли­ру­ет­ся кон­тек-стом и/или пере­вод­че­ским реше­ни­ем. Тек­сты Батая — как раз тот слу­чай, когда кон­фликт обре­та­ет прин­ци­пи­аль­ное зна­че­ние, но в то же вре­мя про-бле­ма­ти­чен для раз­ре­ше­ния.
   В рус­ском язы­ке “economy” име­ет и дру­гой смысл — эко­но­мии как бе-реж­ли­во­го хозяй­ства и, таким обра­зом, сбли­жа­ет­ся со спе­ци­фи­че­ским кон-тек­стом марк­сист­ской в целом и совет­ской в част­но­сти полит­эко­но­мии. В рус­ско­языч­ной тра­ди­ции пере­во­да нет вари­ан­та, кото­рый учи­ты­вал бы все необ­хо­ди­мые смыс­лы и не при­вно­сил при этом неумест­ные в слу­чае с Бата-ем и Лан­дом ассо­ци­а­ции.
   «Эко­но­ми­ка» или «эко­но­мия», «общая» или «все­об­щая», — каж­дая из оп-ций, по мое­му скром­но­му мне­нию, неудо­вле­тво­ри­тель­на. Схо­жая ситу­а­ция наблю­да­ет­ся и с «эро­ти­кой» и «эро­тиз­мом», а так­же с «базо­вым» и «низ­ким» мате­ри­а­лиз­мом.
   Опция, кото­рая пред­став­ля­лась пер­спек­тив­ной, а имен­но: писать «эко­но-мика» и, напри­мер, «эко­но­ми­ка*» или «эко­но­ми­ка”», как-то ина­че под­черк-нуть раз­ни­цу гра­фи­че­ски, в резуль­та­те пока­за­лась чрез­мер­ной.
   С учё­том все­го выше­ска­зан­но­го, было при­ня­то реше­ние, хоть оно и ка-жет­ся мне до сих пор недо­ста­точ­ным — огра­ни­чить­ся толь­ко одним сло­вом «эко­но­ми­ка» и при­во­дить каж­дый раз англий­ский ори­ги­нал в квад­рат­ных скоб­ках, «[]». ↵
6. В соот­вет­ствии с акцен­ти­ру­е­мым Лан­дом смыс­лом бата­ев­ско­го мате­ри­а­лиз­ма, пред­по­чте­ние было отда­но вари­ан­ту «базо­вый мате­ри­а­лизм», несмот­ря на устой­чи­вую тра­ди­цию пере­да­вать его как мате­ри­а­лизм «низ­кий». — прим. пер. ↵
7. Изна­чаль­но деци­ма­ция — мера дис­ци­пли­нар­но­го взыс­ка­ния в рим­ской армии, казнь каж­до­го деся­то­го. В кон­тек­сте радио­тех­ни­ки и тео­рии обра­бот­ки сиг­на­лов деци­ма­ция — это «про­ре­жи­ва­ние» как выбо­роч­ное уда­ле­ние из исход­но­го мас­си­ва сиг­на­лов (напри­мер, для подав­ле­ния шумов или сжа­тия дан­ных). — прим. пер.  ↵
8. “Je pensais à la mort, que j’imaginais semblable à cette marche sans object (mais la marche, dans la mort, prend, elle, ce chemin sans raison — «à jamais»” III 286 | Батай I 349. ↵
9. “Rire et rire
   du soleil
   des orties
   des galets
   des canards
   de la pluie
   du pipi pu pape
   de maman
   d’un cercueil empli de merde” IV 13. ↵
10. “Terrestrial” в смыс­ле более широ­ком, чем «зем­ной», тел­лу­ри­че­ский как про­ис­хо­дя­щий, завя­зан­ный на пла­не­те Зем­ля, т. е. огра­ни­чен­ный в кос­ми­че­ском смыс­ле. — прим. пер. ↵
11. “Solar”, по ана­ло­гии с «тел­лу­ри­че­ским», соляр­ный как отсы­ла­ю­щий к смыс­лам, выхо­дя­щим за рам­ки при­выч­ных ассо­ци­а­ций с «сол­неч­ным». — прим. пер. ↵
12. Кол­лапс в общем смыс­ле озна­ча­ет про­цесс раз­ру­ше­ния струк­ту­ры в резуль­та­те наступ­ле­ния внут­рен­не­го кри­зи­са. В соци­аль­ном кон­тек­сте кол­лапс — это упа­док обще­ства, в эко­но­ми­ке кол­лапс — рез­кое и силь­ное паде­ние пока­за­те­лей, свя­зан­ных с про­из­вод­ством в широ­ком смыс­ле. Кол­лапс кос­ми­че­ско­го тела пред­став­ля­ет собой меха­низм сжа­тия веще­ства под воз­дей­стви­ем сил гра­ви­та­ции. Кол­лапс как меди­цин­ский тер­мин опи­сы­ва­ет угро­жа­ю­щее жиз­ни состо­я­ние, свя­зан­ное с рез­ким паде­ни­ем кро­вя­но­го дав­ле­ния. Нако­нец, кол­лапс в гео­мет­рии опи­сы­ва­ет про­стран­ствен­ную после­до­ва­тель­ность, кото­рая теря­ет раз­мер­ность по мере при­бли­же­ния к пре­де­лу, т. е. гео­мет­рия дан­но­го про­стран­ства «сжи­ма­ет­ся», в резуль­та­те чего объ­ект, соот­вет­ству­ю­щий про­стран­ству, упро­ща­ет­ся вплоть до исчез­но­ве­ния. — прим. пер. ↵
13. “Anegoic”, т. е. не толь­ко вне гра­ниц лич­но­сти, лич­ност­но­сти, инди­ви­ду­аль­но­сти и т. п., но и в более широ­ком кон­цеп­ту­аль­ном смыс­ле непри­част­но­сти к чему-либо, отсы­ла­ю­ще­му, свя­зан­но­му, под­ра­зу­ме­ва­ю­ще­му эго, лич­ность и т. п. — прим. пер. ↵
14. Сверх­при­па­док, крайне интен­сив­ный при­ступ. — прим. пер. ↵
15. N II 839 | Ниц­ше V 381. ↵
16. Абер­ра­ция — откло­не­ние от нор­мы, нару­ше­ние сим­мет­рии, слу­чай­ное иска­же­ние. — прим. пер. ↵