Самый радикальный философ: Сэди Плант

Возвращая кибер в киберфеминизм

Оригинал публикации: Cosmos and History: The Journal of Natural and Social Philosophy, vol. 18, no. 2, 2022
Перевод: Василий Каменских

В данной статье представлено критическое введение в оригинальную концепцию киберфеминизма британского философа Сэди Плант, а также ее подробный анализ. Вначале я показываю, как в своих ранних работах Плант ищет форму критики — или, как она сама называет, «самый радикальный жест» — против властных структур, которые никогда не смогут ее рекуперировать, как это происходило со многими критическими идеями в прошлом. Затем я утверждаю, что ее поворот к киберфеминизму мотивирован открытием того, что все более автономные машины выделяют пространство за пределами человеческого спектакля, из которого могут быть устранены наши антропоцентрические заблуждения. Если Плант и характеризует эту машинерию критики как феминизм, то ровно постольку, поскольку она видит во все более интеллектуальных машинах те же качества, что часто ассоциируются с женщинами; так как и те, и другие традиционно рассматривались в качестве средств достижения целей мужчин, не обладая никакой рациональной способностью действовать, фиксированной идентичностью или собственной человечностью. Как мы увидим, киберфеминизм Плант касается не столько эмансипации женщин, сколько эмансипации феминных структур, таких как иррациональность, изменчивая идентичность, всеобщий интеллект (general intellegence) и даже нечеловечность, которые она находит воплощенными в новых технологиях, выходящих из-под контроля человека, в чисто формальном феминизме или даже в феминизме без женщин.

Ключевые слова: киберфеминизм, Сэди Плант, феминизм, акселерационизм.

В нашей современной социокультурной ситуации, когда мы наблюдаем рост автоматизации и других революционных технологий наряду с возвращением традиционных патриархальных ценностей, таких как те, что ассоциируются с альтернативными правыми и многими сторонниками Трампа, кажется, что настало время переосмыслить, что может предложить специфическая киберфеминистская философия¹. В то время как “Диалектика пола” Шуламит Файрстоун и “Манифест киборга” Донны Харуэй знаменовали собой важных предшественников любого фокуса на связях между женщинами и технологиями, именно киберфеминизм был одновременно придуман в 1991 году австралийским арт-коллективом VNS Matrix и британским философом Сэди Плант². К моменту проведения первой конференции Cyberfeminist International, организованной Old Boys Network в Гамбурге в 1997 году, сам термин был окутан еще большей тайной, чем кантовский ноумен или смерть Джеффри Эпштейна. Как отмечается в материалах конференции, «киберфеминизм для разных людей означает разное, и мы не будем пытаться дать ему здесь краткое определение»³. Наиболее близким определением на тот момент были «100 антитезисов» Old Boys Network, предлагавшие понимать киберфеминизм посредством негативной теологии того, чем он не является:

1. Киберфеминизм — это не аромат

2. Киберфеминизм — это не модная тенденция

3. Киберфеминизм — это не одиночество (sajbrfeminizm nije usamljen)

4. Киберфеминизм — это не идеология

5. cybermfeminism — это не асексуальность (nije aseksualan)

6. Киберфеминизм — это не скучно…⁴

Как отмечает Кэролайн Бассетт, киберфеминизм больше поднимает вопросов, чем предлагает ответов; и ключевой из них заключается в том, является ли киберфеминизм в первую очередь феминизмом, который женщины могут принять и практиковать, или теорией о том, как технологии эмансипируют женщин, не давая им реальной возможности вмешиваться в этот процесс.

Эта неопределенность ставит определенные вопросы о киберфеминизме. Главный из них: является ли он политикой или технологией? Говорит ли Плант о возможном феминистском ответе на компьютеризацию или же она скорее документирует/предсказывает технологически обусловленное изменение положения женщин? Изменение, которое женщины должны принять, потому что оно идет им на пользу, будучи практически не способны повлиять на его ход⁵.

Алекс Гэллоуэй приходит к аналогичному выводу: «Несмотря на международное признание, киберфеминизм остается весьма проблематичной теоретической концепцией. Никто до конца не понимает, что она означает»⁶. Любопытно, что почти все работы по киберфеминизму явно преуменьшают, отвергают или просто игнорируют оригинальную и до сих пор наиболее строгую с теоретической точки зрения формулировку Сэди Плант. Часто одного лишь упоминания ее имени достаточно, чтобы вызвать волну довольно неакадемичных оскорблений вместо состоятельных аргументов и обоснованных возражений, как в работах Майка Питера «Cyberdrivel» (1995/6) и Ноэля Томпсона «A World of Cybertwits» (1997), названия которых говорят сами за себя.⁷ Уже на первой конференции Cyberfeminist International Корнелия Солфранк предложила полностью игнорировать как оригинальные формулировки киберфеминизма Плант, так и VNS Matrix, просто взяв на вооружение тот же термин для описания совершенно другой феминистской концепции: «Сэди Плант и VNS Matrix, спасибо вам за термин, но боюсь, что на данный момент я вынуждена игнорировать вложенное в него вами содержание. Уверена, вы понимаете и согласны»⁸. К моменту публикации первой крупной антологии эссе Cyberfeminism: Connectivity, Critique and Creativity в 1999 году Плант практически не упоминалась, за исключением комментария, что она «указывает на политический прогресс через некритические феминистские встречи с кибермиром. […] Либертарианские подходы, подобные тем, что поддерживает Сэди Плант, работают только для привилегированных»⁹. Хотя редакторы сборника Domain Errors! Cyberfeminist Practices (2002) и проводят различие между «первоначальной волной, которая прославляла врожденную близость женщин и машин, и второй, более критичной», они сосредотачиваются исключительно на последней, игнорируя пионерскую работу Плант¹⁰. В том же духе в книге Сары Кембер Cyberfeminism and Artificial Life (2003) Плант упоминается только для того, чтобы отвергнуть ее якобы устаревшие «технологически обусловленные апокалиптические взгляды и биологический эссенциализм»¹¹. В призыве Old Boys Network к участию в сборнике Cyberfeminism. Next Protocols (2004) высказывается аналогичное мнение:

Если в киберфеминистских видениях не окажется места для идеальных и завершенных идей истории, то появятся альтернативы таким утверждениям, как: «... По мере того как машины становятся более автономными, то же самое происходит и с женщинами». Или «это происходит не потому, что люди пытаются это осуществить, и даже не потому, что феминистская политика стимулирует эти изменения..., а потому, что изменения происходят почти как автоматический процесс. Это прекрасно и легко, это автоматический процесс!»¹².

Введение Радхики Гаджала и Йон Джу О к сборнику Cyberfeminism 2.0 (2012) заходит так далеко, что берет за отправную точку своеобразное утверждение, что киберфеминизм был изобретен «еще в 1997 году», когда «Фейт Уайлдинг и Critical Art Ensemble попытались определить киберфеминизм как «многообещающую новую волну мышления и практики», которая возникла с ростом присутствия женщин в сети»¹³. Возможно, поэтому Хайке Мундер в более позднем сборнике 2019 года Producing Futures: A Book on Post-Cyber-Feminism права, когда она выделяет вторую волну киберфеминизма как «пост-киберфеминизм», «столкнувшись с неудобным осознанием того, что эволюция виртуальной экосистемы отклонилась от пути, который они себе представляли»¹⁴. Из того немногого, что написано о киберфеминизме Плант, следует либо полное неприятие, часто сводящееся к не более чем оскорблениям, либо мимолетные возражения в пользу радикально иного использования термина, как будто Плант представляла большую угрозу, чем массовое заражение COVID-19. Вне официальных академических кругов, на более малоизвестных сайтах в киберпространстве, в последние годы действительно наблюдается небольшое, но энергичное возрождение интереса к Плант. Но в то время как даже те, кто интересуется Плант, склонны опираться на нее в своих собственных проектах, таких как ксенофеминизм и гендерная акселерация, эта статья представляет собой подробное критическое введение в особый вид киберфеминизма Сэди Плант или его тщательное прочтение¹⁵.

На первый взгляд это может показаться противоречивым, учитывая, что Плант стремится вытеснить индивидуальную инициативу, раскрывая бессознательные силы и нечеловеческие процессы, которые на самом деле управляют нашей жизнью, не давая нам возможности влиять на ситуацию. В одном из интервью Плант произносит: «Одна из вещей, о которых я пытаюсь говорить, заключается в том, что выделение конкретных личностей в качестве героев или чего-то еще является пережитком прошлого»¹⁶. Притом я полагаю, что мы можем дегуманизировать киберфеминизм, вынести за скобки многочисленные восстановления гуманизма в нем именно путем сосредоточения внимания на версии событий, представленной Плант. Однако, следуя духу отказа Плант от биографических объяснений, я приведу только самые важные факты¹⁷. Плант, дочь инженера-механика и секретарши, выросла в Бирмингеме, а в 1989 году защитила докторскую диссертацию по ситуационистам в Манчестерском университете и стала активно участвовать в деятельности печально известного неодионисийского культа, иными словами, рейв-сцены¹⁸. После публикации своей первой книги The Most Radical Gesture: The Situationist International in a Postmodern Age в 1992 году она начала преподавать в Бирмингемском университете, где все больше интересовалась часто скрываемой историей связей между женщинами и машинами.¹⁹ В 1995 году Плант начала работу в Уорвикском университете, где помогла создать знаменитую Группу исследований кибернетической культуры (CCRU), а через два года ушла из академической среды и опубликовала свою самую известную работу Zeros + Ones: Digital Women + The New Technoculture.²⁰ В 1999 году она опубликовала еще одну книгу Writing on Drugs и стала независимым писателем и переводчиком, работая над каталогами произведений искусства, статьями Financial Times, Wired, Blueprint и Dazed and Confused и даже над заказанным компанией Mototola отчетом о социальных последствиях использования мобильных телефонов²¹.

Хотя в более поздних работах Плант есть немало интересного, в этой статье основное внимание уделяется переходу от ее молодой ситуационистской позиции к зрелой киберфеминистской философии. Вначале я показываю, как в своих ранних работах Плант ищет форму критики — или, как она сама называет, «самый радикальный жест» — против властных структур, которые никогда не смогут ее рекуперировать, как это происходило со многими критическими идеями в прошлом. Затем я утверждаю, что ее поворот к киберфеминизму мотивирован открытием того, что все более автономные машины выделяют пространство за пределами человеческого спектакля, из которого могут быть устранены наши антропоцентрические заблуждения. Если Плант и характеризует эту машинерию критики как феминизм, то ровно постольку, поскольку она видит во все более интеллектуальных машинах те же качества, что часто ассоциируются с женщинами; так как и те, и другие традиционно рассматривались в качестве средств достижения целей мужчин, не обладая никакой рациональной способностью действовать, фиксированной идентичностью или собственной человечностью. Как мы увидим, киберфеминизм Плант касается не столько эмансипации женщин, сколько эмансипации феминных структур, таких как иррациональность, изменчивая идентичность, всеобщий интеллект (general intellegence) и даже нечеловечность, которые она находит воплощенными в новых технологиях, выходящих из-под контроля человека, в чисто формальном феминизме или даже в феминизме без женщин.

Ситуационистские корни молодой Плант

От своей диссертации 1989 года Critique and Recuperation in Twentieth Century Philosophical Discourse до своей первой книги 1992 года The Most Radical Gesture работа Плант сосредоточена на предотвращении рекуперации критической мысли теми самыми угнетающими властными структурами, которым такое мышление и было призвано противостоять. С этой целью Плант дает подробный анализ судьбы радикальной критики ситуационистами капиталистического спектакля в эпоху постмодернизма и постструктурализма²². С одной стороны, ситуационисты опирались на марксистскую критику идеологии правящего класса, которая отчуждает нас от нашего истинного исторического предназначения — свержения капитализма, — вместо этого абсолютизируя его как конец истории в застывшем спектакле производства и потребления исключительно ради прибыли. Как для классических марксистов, так и для ситуационистов, роль критики заключается в том, чтобы разоблачить капитализм как один из многих исторических и случайных способов производства, а не как нечто естественное и неизбежное, противопоставляя его нарциссическому собственному образу как прекрасного буржуазного Дориана Грея его гниющему портрету декаданса и упадка. Как пишет Плант,

Все марксистские теории считают, что это отрицание всегда должно быть отрицанием целостности: по мере развития последней ее критика должна найти точку отрицания, с которой она может рассматриваться как условная, а не как данная структура. Именно диалектическое понимание истории дает марксистской критике эту точку.

С другой стороны, ситуационисты опирались на убеждение дадаистов и сюрреалистов в том, что авангардное модернистское искусство способно выражать бессознательные желания, которые еще не были полностью уловлены и коммерциализированы свободным рынком. «Искусство, таким образом, представляет собой сферу, из которой можно переосмыслить и критиковать реальность. Более того, эта сфера основана на подлинности человеческого воображения, фантазии и желания. Это позволило Маркузе рассматривать искусство как неотъемлемое отрицание отчужденной реальности одномерного общества». И дадаисты, и сюрреалисты часто создавали коллажи и стихи из обрывков газет и других популярных СМИ, чтобы разоблачить произвольный и условный характер представления оригинальных и зачастую пропагандистских изображений и текстов, лишая их тем самым всякой легитимной претензии на монополию на абсолютную истину. Буржуазный миф об индивидуальной деятельности, лучшим примером которого является одинокий художественный гений, был также подорван благодаря использованию ими ready-made объектов и найденных предметов, практике автоматического рисования и психогеографическим прогулкам без цели, все из которых исключали сознательный контроль со стороны вовлеченных в них индивидуумов. Что касается их écriture automatique, дадаисты и сюрреалисты уже были скорее машинами, чем людьми. Как мы увидим, неудивительно, что зрелая Плант продолжает использовать автоматические практики и техники нарезки, особенно в своих совместных работах с CCRU, хотя и с совершенно другими киберфеминистскими целями.

Сочетая марксистскую критику идеологии с такими авангардными художественными практиками, ситуационисты стремились создать пространства сопротивления за пределами капиталистического спектакля, откуда его аура вечности могла бы быть разоблачена как смертная и конечная. Как говорится в одной из ситуационистских карикатур, из которой Плант взяла название для своей первой книги, ситуационисты были особенно озабочены тем, как «власть пытается рекуперировать даже самые радикальные жесты». Поскольку цель капитализма — бесконечно увеличивать капитал, он никогда не может довольствоваться просто производством тех же старых товаров и услуг, а также желаний, идентичностей, социальных отношений и культур, которые с ними связаны. Он должен постоянно создавать новые товары и услуги, а значит, и новые желания, идентичности, отношения и культуры, расширяя производство и потребление за пределы необходимых ресурсов для простого выживания, таких как еда, жилье и одежда, до тех пор, пока не поглотит культуру, наше свободное время и все другие аспекты жизни. Что наиболее разрушительно, капитализм может даже создать пространство для очень критического желания чего-то, выходящего за пределы самого капиталистического зрелища, которое и породило критику идеологии ситуационистами. Таким образом, любое сопротивление капитализму — это не какое-то внешнее ограничение, входящее с ним в противоречие или разом отрицающее его, а имманентное ограничение, которое капитализм сам создает, чтобы стать еще сильнее, представляя критику себя еще более жестокую, чем апология отмененной знаменитости или маоистский пидоухуэй, и адаптируясь соответствующим образом.

Ситуационисты считали, что способность зрелища превращать в товар все что угодно является его главной силой: если недовольство и несогласие можно продавать и потреблять как материальные блага, то, безусловно, все, что возникает в зрелище, независимо от того, насколько оно враждебно, может стать его опорой. Ситуационисты считали эту способность к рекуперации фундаментальной для выживания капитализма, поскольку она направлена на отрицание самой возможности противоречия, отрицания и оппозиции.

Рекуперацию сопротивления, как конкретный недавний пример, можно было наблюдать 4 июня 2020 года во время Black Out Tuesday, когда капиталистические корпорации, такие как Apple, MTV и Spotify, на 8 минут и 46 секунд отключили свои программы в знак протеста против убийства Джорджа Флойда полицией, которое продолжалось столько же времени; в то время как пользователи Facebook и Instagram en masse публиковали одну и ту же фотографию черного квадрата с хэштегом #blackouttuesday²³. Эта виртуальная демонстрация добродетели не только дала этим капиталистическим мегакорпорациям бесплатную рекламу и позволило их пользователям почувствовать себя лучше в отсутствие каких-либо существенных изменений в системе правосудия, но и привело к тому, что настоящие активисты, ищущие информацию о продолжающихся протестах на улицах, столкнулись с непроницаемой стеной черных квадратов во время поиска по хэштегу #blackouttuesday. Поскольку блокировка мировой экономики в связи с пандемией коронавируса заставляет нас все больше жить через онлайн-платформы, такие как Zoom, и даже наши передвижения в реальном мире отслеживаются с помощью сканирования QR-кодов и приложений для отслеживания контактов, не только наше сопротивление, но и повседневная жизнь превращаются в большие данные, которые продаются рекламным компаниям. Еще в конце восьмидесятых годов Плант, а до того — в конце шестидесятых — ситуационисты критиковали то, что Шошана Зубофф недавно назвала «капитализмом наблюдения»: «новый экономический порядок, который расценивает человеческий опыт как бесплатное сырье для скрытых коммерческих практик извлечения, прогнозирования и продаж»²⁴. Как Черный квадрат Малевича — созданный накануне русской революции и теперь зрелищно представленный в Центре Помпиду — тиражируется, как фарс, в виде черных квадратиков в базе больших данных Instagram, сопровождая протесты BLM: критика и рекуперация теперь полностью совпадают. С учетом того, что все сопротивление представлено в больших данных, спектакль оказывается настолько тотален, что целое поколение зумеров названо в его честь. Сейчас мы все — Кендалл Дженнер, продающая Pepsi на митинге BLM.

В шестидесятые годы ситуационисты еще могли надеяться на возможность скорого побега из капиталистического спектакля. Усовершенствуя авангардные художественные практики с помощью техники, которую они называли détournement, ситуационисты брали существующие медиа, такие как комиксы и фильмы о боевых искусствах, и заменяли речевые пузыри и субтитры политическими комментариями, а также наносили свои граффити на здания, чтобы превратить повседневную прогулку по парижскому бульвару на работу в возможность продвижения классового сознания. Таким образом, “переворачивая” товары и повседневную жизнь, ситуационисты стремились обратить оружие спектакля против него самого, поскольку его способность превращать все в золото угрожала стать его «прикосновением Мидаса». Словами Плант:

Он [détournement] — это переворот и возвращение утраченного смысла: способ привести в движение застой спектакля. Он подобен плагиату, поскольку что его материалы уже присутствуют в зрелище, и он есть подрывная деятельность, поскольку его тактика заключается в «перевороте перспективы», в борьбе за смысл, направленной на порождающий его контекст.

Для ситуационистов момент повсеместного революционного détournement, наконец, наступил во время событий мая 1968 года, когда студенты, вдохновленные красной гвардией китайской культурной революции, начали протестовать против войны во Вьетнаме. Жестокая реакция полиции только разгневала еще больше людей, побудив их присоединиться к протестующим, что в конечном итоге привело к крупнейшей в истории общенациональной забастовке, парализовавшей Францию на большую часть мая и даже вынудила президента Шарля де Голля бежать из страны. В следующем разделе мы увидим, что зрелая Плант по-прежнему опирается на ситуационистский détournement, таким образом приходя к выводу, что спектакль технологических инноваций и шок будущего в конечном итоге выходят из-под контроля человечества.

Однако уже к июню 1968 года восставший французский пролетариат был уговорен вернуться к работе обещаниями реформ и новых выборов, на которых голлистский Союз за новую Республику получил еще большее большинство голосов. Хотя большая часть французского общества продолжала бунтовать вплоть до следующего десятилетия, левые были вновь уговорены на мирное урегулирование вопросов через избирательные урны в 1981 году, когда кандидат в президенты от Социалистической партии Франсуа Миттеран пообещал радикальные реформы. Однако всего через два года после вступления в должность президента, Миттеран отвернулся от левых, чтобы проводить неолиберальную экономическую политику и меры жесткой экономии. Так подрывные дадаистские техники и ситуационистские жесты détournement были рекуперированы коммерческой рекламой, MTV, поп-артом и модной постмодернистской бессмыслицей. Великие захваты парижских автомобильных заводов Renault уступили место элитной нью-йоркской студии Энди Уорхола «Фабрика». Спустя более полувека мы живем в мире, где марксизм, дадаизм и ситуационизм являются вполне обычными продуктами институционального искусства и академического истеблишмента. Все, что психогеография теперь позволяет нам видеть, когда мы бродим по улицам (если позволяет комендантский час во время карантина), — это непрестанное растущее нагромождение рекламных щитов психокапитализма.

В результате неолиберальной контрреволюции, направленной против протестных движений шестидесятых и семидесятых годов, постструктуралисты, такие как Лиотар и Бодрийяр, пришли к выводу, что капитализм способен восстановить все аспекты нашей жизни, — больше не осталось никакой позиции сопротивления для критики спектакля за пределами его бесконечной борьбы за власть.

Под влиянием анализа марксизма и ситуационистов постструктуралисты разрабатывают концепцию отчуждения и спектакуляризации, которая отрицает существование аутентичности или реальности, которым могли бы противостоять такие термины. Их способ описания современного общества схож с ситуационистским, но возможность для критики утрачена.

Для постструктуралистов, таких как Фуко, никакое знание не может быть по-настоящему нейтральным и объективным, поскольку оно всегда является продуктом различных соотношений сил между конкурирующими группами интересов. Таким образом, ситуационисты ошибались, полагая, что критическое мышление способно выразить некую истинную, более аутентичную реальность за пределами спектакля властных игр. Напротив, даже критическое мышление является лишь одной из многих возможных форм защиты определенной динамики власти или социальной иерархии.

Если все отношения власти являются также отношениями знания, так что дискурс составляется из этих отношений, то, казалось бы, невозможно развить дискурс, критический по отношению к господствующему знанию или господствующим отношениям власти. Это означает, что любое сопротивление власти и дискурс, в котором оно выражается, неразрывно связаны с отношениями власти, против которых оно борется. Критический дискурс вступает в отношения власти, которым он сопротивляется²⁵.

Постструктуралистская критика самой критики, казалось, только подтверждалась вырождением великих марксистских революционных движений в сталинские диктатуры, реформистские коммунистические и рабочие партии и бюрократические профсоюзы. В то время как ситуационисты когда-то считали, что наше отчуждение от реальности было частным продуктом капитализма, постструктуралисты утверждали, что отчуждение было основным фактом человеческого бытия, и ничто не возвышалось и не выходило за пределы борьбы за власть, замаскированной более тонко, чем отрицание COVID-19, наподобие квазинейтральным дискурсивным практикам и языковым играм.

Однако, по мнению Плант, даже расширение постструктуралистами рекуперации до пределов земли является противоречивым, поскольку они по-прежнему пишут о некоторых больших нарративах и всеобъемлющих мировоззрениях и осуждают их как иллюзорные по сравнению с собственным представлением о реальности как о чем-то изменчивом и допускающим множественность интерпретации.

Постструктуралисты, отказывая любой претензии к истине в своих анализах, никак не отменяют тот факт, что сами отдают приоритет определённым формам опыта и артикуляции. Таким образом, даётся оценка и определяется императив: единство, целостность и смысл противопоставляются множественности и фрагментации; реальность и истина — гиперреальности и симуляции. Этот приоритет может перерасти в тиранию теории не меньшую, чем авторитаризм, который, по утверждению постструктурализма, присущ тоталитарной критике.

Несмотря на отказ от любой попытки критиковать спектакль с позиции якобы несуществующего внешнего наблюдателя, даже постструктуралисты вынуждены придерживаться некой позиции истины, с которой они могут разоблачать тех, кто действительно считает, что может выйти за пределы спектакля, как безнадежно заблуждающихся. Ведь без некоторой апелляции к истине не было бы никаких оснований верить постструктуралистам больше, чем ситуационистам. Парадокс заключается в том, что даже критика веры в более аутентичную реальность апеллирует к более аутентичной реальности, даже если последняя только позволяет нам увидеть, что аутентичной реальности не существует. В конечном итоге молодая Плант приходит к выводу, созвучному позиции ситуационистов, что для критики ложных видимостей всегда необходимо в той или иной мере апеллировать к реальному — будь то видимости, распространяемые капиталистическим спектаклем, или же те, которые воспроизводят его невольные соучастники-критики. «Именно существование этой реальности — независимо от того, доступна она или нет, — является необходимым условием всякого дискурса и обеспечивает возможность критики».

Киберфеминистский поворот зрелой Плант

Плант, учитывая почти полную рекуперацию революционных ситуаций вроде мая 1968 года постмодернистской эпохой, в конечном счёте соглашается с постструктуралистами в том, что революционное левое сопротивление спектаклю больше не является внешней критикой, предлагающей собственное позитивное описание реальности. Для зрелой Плант, как и для постструктуралистов, человек как таковой изначально и без остатка отчуждён, и никакого выхода из наших инфернальных языковых игр и гиперреальностей нет. В то же время Плант сохраняет приверженность ситуационистскому стремлению отыскать некую внешнюю позицию за пределами человеческого спектакля, в которой критика ложных видимостей могла бы быть надёжно укоренена. Тем самым Плант пытается найти внешнюю точку зрения, лежащую вне всякого человеческого представления и в принципе не поддающуюся рекуперации нашими антропоморфизмами, — точку, столь радикально нечеловеческую, как лавкрафтианский инопланетянин из иного измерения. «Радикальная траектория, начатая дадаизмом, не приняла окаменяющих выводов постмодернистской теории, и осознание того, что даже самые радикальные жесты могут быть обезврежены, продолжает побуждать к поиску нерекуперируемых форм выражения и коммуникации».

Я утверждаю, что в конечном счёте Плант обнаруживает наиболее радикальный жест, выявляя сокрытый союз между женщинами и всё более автономными машинами. Первоначальное отождествление Плант спектакля ложных видимостей с человеческим представлением как таковым, равно как и её détournement человеческого спектакля посредством странной коалиции женщин и машин, можно увидеть в эссе 1993 года «Женщины Бодрийяра». Согласно Плант, тезис Бодрийяра о том, что вне спектакля гиперреальных симуляций не существует никакой подлинной реальности, лишь внешне радикален — это философский эквивалент инфографики в Instagram или петиции на change.org. Ведь, утверждая, что за пределами мира ложных видимостей ничего нет, Бодрийяр на деле лишь пораженчески признаёт, что мы никогда не сможем вырваться из антропоморфизированного мира человеческого представления. «Это — соблазн, который гарантирует субъекту мгновение непосредственно перед пустотой, границу, которую можно безопасно занимать, “сакральный горизонт видимостей”, предохраняющий субъекта от смерти»²⁶. Характерно, что человеческий субъект Бодрийяра описывается как жёсткая, маскулинная «вселенная прочного и определённого», тогда как чистая пустота за пределами его репрезентаций отводится женскому началу. Приходя к заключению, что над и за пределами наших человеческих экранов ничего не существует, Бодрийяр тем самым фактически утверждает маскулинный субъект, чтобы вытеснить гораздо более текучую, более загадочную и более тревожащую фемининность. Более того, подчёркивает Плант, угрозу патриархальному, гуманистическому спектаклю Бодрийяра несут не только женщины, но и зарождающиеся, подрывные технологии — синтетические наркотики, виртуальная реальность, генная инженерия и искусственный интеллект. Когда постмодернистская эпоха перезапускает себя как информационный век, наши экраны всё меньше отражают наше зеркальное изображение и всё больше — машины с растущим уровнем самоорганизации, которые грозят прорваться сквозь них, подобно призрачной девочке из фильма Звонок, выползающей из телевизора.

Угрозу аристократическому соблазну, необходимому для выживания субъекта, несёт не только фемининное, но и экраны, формулы и биты информационного века. Когда Бодрийяр обращает своё внимание к оцифрованному, виртуальному миру развитого капитализма, он видит, как холодные и безжизненные тенденции расползаются по реальному миру людей и вещей. Соблазны постмодернистской эпохи не уважают ритуал, игру, стратегию; они нечеловечны, чужды, угрожают субъекту и вводят нас в «эпоху мягких технологий, генетического и ментального программного обеспечения», мягких наркотиков и холодной электроники, в которой человек больше не может быть уверенным и твёрдым.

С точки зрения Плант, «реальный страх Бодрийяра состоит в том, что фемининное, цифровое, женщины и компьютеры могут не проявить никакого интереса к соблазнительным играм внутреннего пространства и вместо этого разрушить его границы и идентичности».

Разберём сокрытый альянс женщин и машин, который выявляет Плант, начав с машинной стороны этого союза. Поворот Плант от её ранней ситуационистской критики к зрелой киберфеминистской позиции можно далее проследить в её сотрудничестве с Группой по исследованию кибернетической культуры (Cybernetic Culture Research Unit, CCRU), созданной в Уорикском университете для поддержки её исследований²⁷. В работе 1996 года «Кибернетическая культура» участники CCRU ясно демонстрируют, что ими по-прежнему движет забота молодой Плант о выстраивании пространства сопротивления, способного оспорить спектакль, который теперь стал столь же всевидящим, как паноптикон Иеремии Бентама. Однако теперь они больше не считают, что это пространство détournement создаётся товарищами на баррикадах, — его формируют всё более продвинутые искусственные интеллекты. «Реальное не является невозможным; оно просто становится всё более искусственным». Экспроприировать хозяев в конечном итоге будут не всё более лишающиеся работы фабричные рабочие, а сама всё более автоматизированная фабрика. Если революционный субъект истории — это «безликое контрвторжение извне человеческой истории, выталкивающее кибернетику за пределы организма», то спектакль сводим не просто к капиталистическому способу производства, но к человеческой истории как таковой. Именно поэтому в «Swarmmachines» — в другом совместном коллажном тексте 1996 года — Плант и CCRU задаются вопросом не «кто», а «что такое ситуационисты?». Если молодая Плант была склонна отождествлять ситуационистов с антикапиталистическими боевиками, коммунистическими революционерами и художниками авангарда, то в своей зрелой работе с CCRU она утверждает, что единственные, кто действительно способен разоблачить иллюзии не только конкретного способа производства, но человеческого представления как такового, — вовсе не люди: они приходят из будущего, чтобы прорваться сквозь наши экраны.

Политики называли их революционерами, наделяли их статусом лиц, приписывали им лица и имена, зашифровали эти сети заразной материи как приемлемые человеческие формы.

Но на самом деле они всегда были тактическими машинами — уроженцами будущего, взламывающими прошлое, меняющими места, обменивающимися кодами, бесконечными репликациями микроситуаций, сконструированных без источников и без целей. Стаи всегда летят прямо в лицо; ульи активности — за экранами.

При «максимальной плотности лозунгов», призванной обратить капиталистический хайп и потребительский брендинг против человечества как такового и возвестить наступление новой эпохи синтетического интеллекта, работа Плант с CCRU предельно ясно демонстрирует, что «вечно откладываемые эсхатологии левых», которым она когда-то была столь привержена, «отправлены в белую мусорную корзину будущего». Им на смену нас ожидает «постспектакулярная иммерсивная тактильность, к которой не способно приобщить ни одно гуманистическое видение», — она подстерегает нас, словно призрак в машине.

Именно в контексте эссе 1993 года «По ту сторону экранов: кино, киберпанк и киберфеминизм» (‘Beyond the Screens: Film, Cyberpunk and Cyberfeminism’), направленного на критику не только капитализма, но человеческой репрезентации в целом, Плант вводит термин «киберфеминизм» для обозначения автоматизации ситуационистского détournement нечеловеческими машинами:

Человечество доживает последние дни спектакля, последнюю фазу иллюзии. Киберфеминизм — это процесс, посредством которого его история стремительно движется к своему завершению. […] При всех наших благих намерениях, моральных принципах и политических воззрениях мы направляемся к постчеловеческому миру, в котором намерения человеческого вида больше не являются определяющей силой глобального развития²⁸.

Если Плант характеризует эту неуправляемую машинную революцию как феминизм, то потому, что она видит в машинах сексуированность, обусловленную именно теми фемининными структурами — текучей идентичностью, всеобщим интеллектом, иррациональностью и даже нечеловечностью, — которые традиционно приписывались женщинам. «По мере того как женщины всё активнее взаимодействуют с компьютерами, чьё экспериментальное использование прежде было монополией мужчин, качества и кажущиеся отсутствия, ранее определявшиеся как женские, становятся непрерывными с теми, что приписываются новым машинам»²⁹. В своей книге Zeros + Ones (1997), а также в ряде более коротких работ, Плант прослеживает пренебрегаемую и даже откровенно подавляемую историю интимных связей между женщинами и машинами. Хотя история отношений женщин с технологией уходит корнями по меньшей мере к использованию бамбука и рыболовных сетей, фактически давших начало цивилизации, к средневековым обвинениям в колдовстве и чёрной магии и к женскому текстильному труду на заре индустриальной революции, книгу Плант открывает рассказом об Аде Лавлейс, работавшей над аналитической машиной своего мужа Чарльза Бэббиджа — первоначальной концепцией цифровой программируемой вычислительной машины. Исправив многие ошибки Бэббиджа, утверждает Плант, Лавлейс создала труд, который «действительно оказался гораздо более влиятельным и втрое более объёмным, чем текст, к которому он должен был быть лишь приложением», тем самым технически сделав его «первым примером того, что позднее было названо компьютерным программированием». Если в более ортодоксальных историях вычислительной техники роль Лавлейс во многом была оттеснена в пользу её мужа, то это объясняется продолжающимся подчинением женщин роли помощниц, посланниц, посредниц и ассистенток, обслуживающих приказы и желания мужчин без собственной агентности и существенной идентичности. «Женщины, природа и машины существовали ради пользы мужчины — организмы и устройства, предназначенные служить истории, по отношению к которой они являются лишь сносками». Ирония заключается в том, что именно такие женщины, как Лавлейс, оказались в авангарде вычислительной техники и первыми начали ею пользоваться именно потому, что были низведены до ролей секретарей, телеграфисток, нянь, медсестёр и других позиций, часто предполагавших работу рука об руку с вычислительными устройствами. Неудивительно, что термин computer изначально относился к женщинам-секретарям, прежде чем стал обозначать устройства, за которыми именно женщины первыми начали печатать и которые первыми освоили. Здесь Плант фактически принимает позицию Люс Иригарей и других феминисток, согласно которой мужчина всегда определял человечность через собственную якобы рациональную агентность и жёстко заданные цели, тогда как всё ускользающее от мужчины определялось лишь негативно — как иррациональная и нечеловеческая текучесть фемининного. «Именно мужчина, мужское, всегда очерчивало границы человечности. Homo sapiens определял себя в противовес фемининному, считавшемуся слишком текучим, гибким и лишённым концентрации, чтобы заслуживать чего-то большего, чем ассоциированное членство в виде». Будучи женщиной, Лавлейс, таким образом, воспринималась как иррациональная, истеричная и даже в некотором смысле нечеловеческая, с нездоровым стремлением выйти за пределы любой фиксированной идентичности и статичной социальной роли, навязанной ей миром мужей, отцов и братьев. Однако, как мы увидим, в конечном счёте киберфеминизм Плант интересуется не столько эмансипацией женщин вроде Лавлейс, сколько освобождением традиционно фемининно сексуированных структур — текучести, иррациональности, нечеловечности и всеобщего интеллекта.

В эссе 1995 года The Future Looms: Weaving Women and Cybernetics («Надвигающееся будущее: ткачество, женщины и кибернетика») Плант обращается к истории ткачества как к способу связать судьбу машин с судьбой женщин по мере того, как обе начинают ускользать из-под контроля мужчины. С изобретением жаккардового ткацкого станка в 1804 году, который в значительной степени автоматизировал труд по ткачеству, традиционно выполнявшийся женщинами, произошла «миграция контроля от ткачихи к машине». Машины начали демонстрировать самоорганизующееся поведение и сложные узоры, собирая их снизу вверх из простых нитей при минимальном человеческом участии. «Ткачество всегда находилось в авангарде машинного развития, возможно потому, что даже в своей самой базовой форме этот процесс является процессом сложности (complexity), всегда предполагающим сплетение нескольких нитей в единое полотно». Как подсказывает образ Нейт — египетской богини одновременно ткачества и интеллекта, — ткачество, подобно всякому интеллектуальному поведению, представляет собой сложную и самоорганизующуюся деятельность, возникающую из простых и широко распределённых элементов.

Действительно, после Дартмутской конференции 1956 года, которую принято считать моментом институционального оформления искусственного интеллекта как самостоятельной области исследований; специалисты по ИИ создавали системы, призванные имитировать интеллектуальное поведение в различных областях путём явного кодирования каждого действия, которое система должна была совершить для получения желаемого выввода данных при заданном вводе, — подобно тем предпринимателям, что раздают указания своим секретаршам и жёнам³⁰. Однако этот метод, получивший название «старомодного искусственного интеллекта» (Good Old-Fashioned Artificial Intelligence, GOFAI), вскоре столкнулся с серьёзными трудностями при попытке выйти за пределы узко очерченных доменов интеллекта, таких как арифметика. Причиной тому была колоссальная комбинаторная эксплозия возможных вариантов и неопределённостей, с которыми человеческий уровень интеллекта неизбежно имеет дело при решении задач в реальных условиях, не говоря уже об ограничениях аппаратных, вычислительных и связанных с памятью, характерных для того времени³¹.

Лишь тогда, когда ткачество было осмыслено как сама основа интеллекта, в девяностые годы произошёл настоящий скачок в развитии искусственного интеллекта с появлением альтернативного подхода, получившего название коннекционизма³². В то время как классический, иерархический подход «сверху вниз» требовал явного кодирования всех инструкций в точных языках программирования, коннекционистская революция в машинном обучении (ныне также называемом глубоким обучением) переложила эту нагрузку на сами компьютеры, заставив их «думать» самостоятельно, снизу вверх. Ключом к коннекционизму являются искусственные нейронные сети (Artificial Neural Networks, ANN), состоящие из простых единиц — «нейронов», которые принимают входные сигналы и изменяют силу или вес своих связей в сети в ответ на эти сигналы, оптимизируя некоторый заданный выход. Не имея никакого предварительного знания о том, что такое котики, алгоритмы нейронных сетей, к примеру, могут научиться распознавать изображения с котиками, анализируя немаркированные изображения с котиками и без них и извлекая из них характерные признаки. Сеть оптимизирует правильную классификацию изображений, делая догадки методом проб и ошибок и корректируя массагабаритные параметры посредством обратного распространения ошибки до тех пор, пока не начнёт правильно идентифицировать изображения с кошками, «выдавая единицу», когда видит кошку, и «ноль», когда её нет.

Подобно жидкометаллическому врагу человечества в финале Терминатора 2, который сплетает свои разрозненные осколки во всё более сложную форму нашего худшего кошмара, «параллельная обработка и нейронные сети вытесняют централизованные концепции командования и контроля: управляющие функции коллапсируют в системы; машинный интеллект больше научают сверху вниз, но он сам выстраивает свои связи, учится организовываться и обучаться самостоятельно». Сегодня ИИ способен значительно превосходить человека во многих специализированных областях — от игр вроде шахмат и го до медицинских диагнозов и навигационных рекомендаций, распознавания речи и лиц, устного и письменного перевода, а также промышленных и хирургических операций, и это лишь некоторые примеры. Если машины вроде жаккардового станка изначально проектировались как инструменты — протезные расширения человеческих способностей, усиливающие его управление и господство над землёй, — то сложные самоорганизующиеся машины наподобие искусственных нейронных сетей сегодня всё больше действуют в собственных интересах и начинают проявлять скрытые, не вполне человеческие мотивы.

Когда Плант в начале девяностых годов начала формулировать киберфеминизм, радикально выходящими за пределы своих традиционных идентичностей и подчинённых ролей, долгое время служивших интересам мужчины, оказывались не только машины, но и женщины. Для Плант вовсе не случайно, что искусственный интеллект совершает определённые прорывы в тот же период, что и движение за освобождение женщин, поскольку она рассматривает возникающие и подрывные технологии как сексуированные — структурированные теми или иными фемининными структурами.

Подобно женщине, программные системы используются как инструменты мужчины, как его медиа и его оружие; все они разрабатываются в его интересах, но все они готовы его предать. Спектакли приходят в движение, за зеркалами что-то происходит, товары учатся говорить и мыслить. Освобождение женщин поддерживается и наполняется новой энергией за счёт распространения и глобализации программных технологий, которые все без исключения питают самоорганизующиеся, самовозбуждающиеся системы и выходят на сцену на её стороне.

Хотя Плант приводит множество примеров фемининно сексуированных машин, начинающих самоорганизовываться снизу вверх без какого-либо надзора со стороны мужчины, я ограничусь рассмотрением трёх наиболее важных технологий, которые, по её мнению, феминизируют будущее: технологий автоматизации; технологий киберпространства, включая как интернет, так и виртуальную реальность; и биотехнологий. Для начала Плант приводит пример того, как автоматизация производственных рабочих мест и рост сектора социальных услуг в девяностые годы привели к тому, что навыки, традиционно считавшиеся фемининными, стали играть куда более значимую роль, чем ручной труд, обычно связываемый с грубой маскулинной силой. По мере того как машины вытесняли рабочих из производства, прекарная экономика постоянно меняющихся занятий, многозадачности, гибкости и адаптивности «феминизировала» рабочую силу в том смысле, что всеобщий интеллект, долгое время требовавшийся от женщин, выступавших многофункциональными помощницами в обслуживании более узких целей мужчин, вышел на первый план в экономике.

Будучи практически лишены иного выбора, кроме как постоянно искать новые пути, идти на риск, менять работу, осваивать новые навыки, работать автономно и чаще, чем их коллеги-мужчины, входить и выходить с рынка труда, женщины оказываются значительно “лучше подготовленными — культурно и психологически” к новым экономическим условиям, сложившимся к концу ХХ века.

Вот в чем парадокс: именно потому, что женщины и машины традиционно рассматривались как средства для достижения мужских целей, они и являются необходимым условием возможности его якобы автономии. Важно подчеркнуть, что Плант не столько защищает прекарный труд в условиях автоматизации, сколько описывает феминизацию экономики при неолиберализме, поскольку тот требует более всеобщего интеллекта, традиционно ассоциируемого с женщинами. Она не утверждает, что реальные женщины выигрывают от неолиберальной экономики; скорее, она показывает, что та структурирована в соответствии с традиционным фемининным тропом гибкости и адаптивности при отсутствии какой-либо твёрдой идентичности. Больше всего каждый прекарный мужчина-работник, вытесненный автоматизацией и подогреваемый популистскими стенаниями о потере традиционных ценностей, боится именно экономики, становящейся женской.

Другой пример Плант касается того, как коммодификация домашнего компьютера и массовое распространение интернета в девяностые годы позволили женщинам принимать в онлайне новые идентичности и аватары — от простых черт характера и визуальных образов до совершенно иных гендеров, — тем самым абстрагируясь от своих подчинённых ролей и фиксированного чувства «я» в реальном патриархальном обществе. Поскольку люди со всего мира подключаются к одним и тем же социальным сетям и виртуальным мирам, сеть также позволяет нам взаимодействовать с людьми, идеями и культурами, с которыми мы обычно не могли бы столкнуться, будучи ограниченными социальными, географическими и временными рамками офлайн-жизни.

«Киберпространство вносит беспрецедентную путаницу в сексуальные — и вообще во все — идентичности. В онлайне можно быть кем угодно. В онлайне можно быть и вовсе никем. Что же касается того, где и когда вы находитесь, будучи подключёнными к глобальной телекоммуникационной сети, это всегда трудно сказать. Такие дерегулированные возможности обладают особой притягательностью для женщин — и для всех тех, кто испытывал давление смирительной рубашки идентичности».

В том же ключе Плант рассматривает виртуальную реальность (VR) как дальнейшее погружение в киберпространство посредством трёхмерных стереоскопических оптических дисплеев-шлемов, отслеживающих движения головы и рук таким образом, что трёхмерный мир экрана откликается соответствующим образом. Как и в случае с интернетом, классическое понимание киберпространства состоит в том, что оно погружает нас в иллюзорный, маскулинно сексуированный мир, в котором мужчины могут временно покинуть свои реальные тела, чтобы реализовать патриархальные фантазии, например, вступая в сексуальные отношения с кем угодно или присваивая себе божественную власть. Так, философ виртуальной реальности Майкл Хайм утверждал, что VR представляет собой осуществление платоновской мечты об уходе из тюрьмы плоти в сферу чистой идеальности. Поэтому Хайм относится к VR скептически, полагая, что она унижает реальный мир крови и плоти, реализуя религиозное стремление превзойти смерть. «Должны ли синтетические миры, следовательно, быть лишены смерти, боли, тревожных забот? Устранение конечных ограничений может лишить виртуальность всякой степени реальности»³³. Вопреки столь распространённому сегодня классическому прочтению интернета и VR как бегства из реального мира в нарциссическую, галлюцинаторную фантазию, подчинённую мужскому взгляду, для Плант они, напротив, представляют собой бегство от локальных (parochial) социальных ограничений за счёт возможности принимать всё новые аватары, безличные идентичности и расщеплённые личности. Иными словами, киберпространство не подменяет реальное восприятие иллюзорным; оно, скорее, выявляет, что наше так называемое «реальное» восприятие в условиях патриархального общества является лишь одним контингентным узким способом видения среди множества других возможных. Следовательно, киберпространство не следует понимать как увлекающее нас всё глубже в галлюцинаторную идеальность; напротив, оно сталкивает нас с истиной, что наше якобы «реальное» и гендерно обусловленное телесное восприятие всегда уже было иллюзией, поскольку существует множество иных, порой противоречащих друг другу способов переживания мира — через обширный резервуар виртуальных сред и искусственных ландшафтов сновидений киберпространства.

Когда женщины говорят о VR, они говорят о том, чтобы брать с собой тело. Тело — это не просто контейнер для нашего славного интеллекта. Вопреки Сократу и его наследникам, тело — не “препятствие, отделяющее мышление от самого себя, то, что ему необходимо преодолеть, чтобы достичь мысли. Напротив, это то, во что мышление погружается — или должно погрузиться, — чтобы достичь немыслимого, то есть жизни”.

Ирония состоит в том, что VR и интернет, изначально созданные для обучения боевых лётчиков навигации в реальных средах и для поддержания военной связи в условиях ядерного холокоста, при массовом внедрении радикально дезориентируют и даже расчеловечивают нас. Разумеется, доминируемая мужчинами технологическая индустрия сегодняшнего дня может по-прежнему полагать, что разрабатывает эти технологии ради удовлетворения собственных мужских фантазий. В действительности же подобные технологии свидетельствуют о контингентности и хрупкости патриархальных желаний их создателей, поскольку они захватывают и перенастраивают их, заставляя служить совершенно иным целям, вплоть до нечеловеческих.

С точки зрения Плант, VR лишь подготавливает нас к возможностям биотехнологий ещё более радикально перепрошивать наши базовые биологические строительные блоки. В то время как мужчина склонен видеть в биотехнологии протезное расширение собственной власти над природой, Плант интересует её способность перестроить нас до уровня виртуальной спецификации. В жесте, куда более подрывном, чем любой перформанс драг-квин, Плант утверждает, что технические вмешательства в нашу базовую биохимию предлагают способ радикально преобразовать человеческий организм не только в социокультурном, но и в биоорганическом отношении.

Пока представление о технологиях как о протезах — расширяющих существующие органы и удовлетворяющих желания — продолжает легитимировать обширные области технического развития, цифровые машины конца XX века не являются добавочными деталями, служащими усилению уже наличной человеческой формы. Совершенно вне собственного восприятия и контроля тела непрерывно конструируются процессами, в которые они вовлечены.

Плант приводит пример того, как высокотехнологичные модификации тела позволят нам изменять и расширять эрогенные зоны, формируя новые желания и фетиши, — в рамках радикальной критики всей предшествующей человеческой сексуальности как лишь одного локального способа организации гораздо более обширных либидинальных возможностей тела. Если обычно смысл секса центрируется вокруг оргазма и репродукции как двух его ключевых функций, то, согласно Плант, такие технологии, как контрацепция, уже позволяют обойти воспроизводство как телос секса. Недалёк тот момент, когда будущие технологии дадут нам возможность исследовать множественность иных эрогенных зон и эротических переживаний за пределами оргазма, становясь сексуальностью, которая не есть «одно», но есть «ноль», бесконечный по своим возможностям. «Это лишь начало процесса, который отказывается от модели единого и централизованного организма — “органического тела, организованного с целью выживания”, — в пользу диаграммы флюидного секса». Неудивительно, что тантрические практики, смещающие кульминацию с оргазма и гениталий в пользу других эрогенных зон и прелюдии, буквально означают процесс ткачества — того самого процесса, который Плант уже определяла как основание фемининно сексуированных интеллектуальных машин.

“Безответственный феминизм”

Хотя Иригарей уже утверждала сексуальное различие женщин по отношению к мужчинам — в противовес более ранним феминисткам, таким как Симона де Бовуар, и её поиску равного положения женщин с мужчинами в общей экзистенциальной ситуации человечества, — Плант идёт на шаг дальше, утверждая, что машины становятся сексуированными по-фемининному даже в большей степени, чем сами женщины. Киберфеминизм Плант прежде всего не предписывает и даже не описывает освобождение женщин от патриархального угнетения; он описывает бегство фемининно сексуированных машин из-под человеческого контроля как такового, причём ни у людей какого бы то ни было гендера не остаётся реальной агентности в отношении тюремного побега их собственных «детей разума» из-под всевидящего антропического спектакля.

«Киберфеминизм — это информационная технология как флюидная атака, как натиск на человеческую агентность и на устойчивость идентичности. […] Никто не делает этого намеренно: это не политический объект, у него нет ни теории, ни практики, ни целей, ни принципов. Тем не менее он уже начался и проявляет себя как инопланетное вторжение — программа, которая уже работает за пределами человеческого».

Когда Плант заявляет, что “кибернетика — это феминизация”, её в меньшей степени волнует эмансипация женщин, чем освобождение фемининных структур, которые, как она считает, по мере ускорения технологического развития за пределы сознательного инженерного и рационального контроля мужчины воплощаются машинами даже в большей степени, чем женщинами³⁴. Присваивая традиционные патриархальные стереотипы о женщинах как иррациональных, едва ли не субчеловеческих и лишённых какой-либо идентичности вне их полезности для мужчин, Плант утверждает, что эти качества в равной мере можно приписать и всё более автономным машинам. По мере того как всё более развитые искусственные интеллекты «автоматизируют» женщин из феминизма подобно тому, как фабричных рабочих вытесняют с рабочих мест, Плант задаётся вопросом, является ли её киберфеминизм вообще феминизмом в каком-либо традиционном смысле этого слова. «Требуется безответственный феминизм — который, возможно, вовсе не является феминизмом, — чтобы проследить нечеловеческие траектории, по которым женщина начинает собирать себя в трещинах и безумных изломах, проступающих ныне на некогда гладких поверхностях патриархального порядка». Вне зависимости от того, считаем ли мы эти слова предвестником грядущей волны будущего или безнадёжно устаревшим кибербредом, я надеялся показать, что Сэди Плант занимает уникальное место в истории феминистской философии постольку, поскольку её неустанный поиск наиболее радикального жеста приводит её к обнаружению самого странного союза между женщинами и машинами, устремляющегося к будущему, которое уже близко — сразу по ту сторону экранов.

Карл Бенедикт Фрей недавно выдвинул тезис о том, что подрывные технологии, такие как автоматизация, провоцируют рост популистских движений, включая их стремление к возвращению традиционалистских ценностей, — как если бы больше всего они страшились убийственного фембота из фильма Терминатор 3: Восстание машин. См. Frey, Carl Benedikt, The Technology Trap: Capital, Labor and Power in the Age of Automation, Princeton, Princeton University Press, 2019. ↵
Firestone, Shulamith, Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution, London, Verso, 2015 and Haraway, Donna J., ‘A Cyborg Manifesto: Science, Technology and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century’, in Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature, New York, Routledge, 1991, pp. 149–182. ↵
von Oldenburg, Helene and Claudia Reiche (eds.), Very Cyberfeminist International Reader, Berlin, B‑books, 2002, p. 4. ↵
Old Boys Network, ‘100 Anti-Theses’, Old Boys Network, last accessed 15 January, 2021, https://www.obn.org/cfundef/100antitheses.html. ↵
Bassett, Caroline, ‘Cyberfeminism SPCL—with a little help from our (new) friends?’, in Mute 1, 8, 1997. ↵
Galloway, Alex, ‘A Report on Cyberfeminism: Sadie Plant Relative to VNS Matrix’, Alexander Galloway, 23 September, 2018, last accessed 15 January, 2021, http://cultureandcommunication.org/galloway/a report-on-cyberfeminism-1999. ↵
Peters, Mike, ‘Cyberdrivel’, in Here and Now 16/17, 1995/6, pp. 24–30; и Thompson, Noel, ‘A World of Cybertwits’, in Financial Times, 25 October, 1997. ↵
Sollfrank, Cornelia, ‘The Final Truth About Cyberfeminism: Net Working, Knot Working, Not Working?’, in Cyberfeminist International Reader, p. 113. ↵
Hawthorne, Susan and Renate Klein, ‘Introduction: Cyberfeminism’, in Hawthorne and Klein (eds.), Cyberfeminism: Connectivity, Critique and Creativity, Melbourne, Spinifex Press, 1999, eBook. ↵
Fernandez, Maria, Faith Wilding and Michelle M. Wright, ‘Situating Cyberfeminisms’, in Fernandez, Wilding and Wright (eds.), Domain Errors! Cyberfeminist Practices, New York, Autonomedia and SubRosa, 2002, p. 22. ↵
Kember, Sarah, Cyberfeminism and Artificial Life, London, Routledge, 2003, pp. 177–8. ↵
Old Boys Network, ‘Call for Contributions’, in Reiche, Claudia and Verena Kuni (eds.), Cyberfeminism. Next protocols, New York, Autonomedia, 2004, p. 16. ↵
Gajjala, Radhika and Yeon Ju Oh, ‘Cyberfeminism 2.0: Where Have All the Cyberfeminists Gone?’, in Cyberfeminism 2.0, Oxford, Peter Lang, 2012, p. 1. ↵
Munder, Heike, ‘Producing Futures—An Exhibition on Post-Cyber-Feminism’, in Producing Futures: A Book on Post-Cyber-Feminism, Zürich, Migros Museum für Gegenwartskunst and JRP, 2019, p. 9. ↵
См. в Laboria Cuboniks, ‘The Xenofeminist Manifesto’, in Gunkel, Henriette, Ayesha Hameed and Simon O’Sullivan (eds.), Futures and Fictions, London, Repeater Books, 2017, pp. 231–248 and N1x, ‘Gender Acceleration: A Blackpaper’, Vast Abrupt, 31 October, 2018, accessed 20 February, 2020, https://vastabrupt.com/2018/10/31/gender-acceleration/. ↵
Цит. по Treneman, Ann, ‘Interview: Sadie Plant: It Girl for the 21st Century’, in The Independent, 11 October, 1997, last accessed 15 January, 2021, https://www.independent.co.uk/life-style/interview-sadie plant-it-girl-for-the-21st-century-1235380.html. ↵
Обзор бэкграунда Плант представлен в работе Reynolds, Simon, ‘Zeros + Ones: The Matrix of Women + Machines’, in The Village Voice 42, 37, 1997, pp. 5–6 (1997; 2000) and ‘The Academic and the Ecstasy’, in FEED, 4 February, 2000. ↵
Plant, Sadie, Critique and Recuperation in Twentieth Century Philosophical Discourse, PhD diss., Manchester, University of Manchester, 1989. ↵
Plant, Sadie, The Most Radical Gesture: The Situationist International in a Postmodern Age, London, Routledge, 2002. ↵
Plant, Sadie, Zeros + Ones: Digital Women + The New Technoculture, London, Doubleday, 1997. ↵
Plant, Sadie, Writings on Drugs, London, Faber and Faber, 1999 and On the Mobile: The Effects of Mobile Technologies on Social and Individual Life, Chicago, Motorola, 2001. ↵
Наиболее значимые ситуационистские работы — это Дебор, Г. Общество спектакля (Пер. с фр. С. Офертас и М. Якубович., ред. Б. Скуратов. Послесловие А. Кефал. М.: Издательство “Логос” 2005) и Ванегейм, Р. Революция повседневной жизни: трактат об умении жить для молодых поколений (Пер. Тханулы Э. Издательство “Гелея”, 2005). ↵
Vincent, James, ‘Blackout Tuesday posts are drowning out vital information shared under the BLM hashtag’, The Verge, 2 June, 2020, last accessed 15 January, 2021, https://www.theverge.com/2020/6/2/21277852/blackout-tuesday-posts-hiding-information-blm-black lives-matter-hashtag. ↵
Zuboff, Shoshana, The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power, Public Affairs, New York, 2019, ebook. ↵
Plant, Critique, p. 430. Наряду с Фуко, Лиотар и Бодрийяр являются двумя другими фигурами, которые подвергаются жёсткой критике в анализе постструктурализма у Плант. С одной стороны, Лиотар утверждает, что, поскольку «не существует никакой внешней позиции» по отношению к капитализму, которую он не сумел бы прорвать, капитализм может быть лишь тождественен всему социусу в целом: «Тело без органов, социус, не имеет предела; оно отображает всё обратно на само себя. […] Этот процесс картирования, это поглощение энергии социусом, который притягивает и уничтожает производство, — и есть капитализм». (Лиотар, Ж.-Ф. «Energumen Capitalism»). В том же ключе Бодрийяр утверждает, что уже не коммунистическая революция растворит все желания в воздухе, но сам капитал — в своём стремлении максимизировать прибыль за счёт возрастающего потребления новых товаров и услуг: «Всему этому кладет конец не Революция. Это делает сам капи тал. Именно он отменяет детерминированность общества способом производства. Имешю он замещает рыночную форму структурной формой ценности. А уже ею регулируется вся нынешняя стратегия системы». (Бодрийяр, Ж. «Символический обмен и смерть», 54 с., пер. с фр. С.Н. Зенкина). ↵
Plant, Sadie, ‘Baudrillard’s Woman: The Eve of Seduction’, in Rojek, Chris and Bryan S. Turner (eds.), Forget Baudrillard, London, Routledge, 1993, p. 96. ↵
Касательно оценки роли С. Плант в CCRU, см. в Reynolds, Simon, ‘Renegade Academia: The CCRU’, ReynoldsRetro, 22 April, 2014, last accessed https://reynoldsretro.blogspot.com/2014/04/renegade-academia-ccru.html. ↵
Plant, Sadie, ‘Beyond the Screens: Film, Cyberpunk and Cyberfeminism’, in Variant 14, 1993, p. 17. ↵
Plant, Sadie, ‘On the Matrix: Cyberfeminist Simulations’, in Kirkup, Gill, Linda Janes, Kathryn Woodward and Fiona Hovenden (eds.), The Gendered Cyborg: A Reader, London, Routledge, 2000, p. 270. ↵
Наиболее полная история современной программы исследований в области искусственного интеллекта представлена в Nilsson, Nils J., The Quest for Artificial Intelligence: A History of Ideas and Achievements, Cambridge, Cambridge University Press, 2010. ↵
Подробное описание GOFAI в формате книги см в Haugeland, John, Artificial Intelligence: The Very Idea, London, The MIT Press, 1989. ↵
Лучший из недавних материалов о глубоком обучении см. Domingos, Pedro, The Master Algorithm: How the Quest for the Ultimate Learning Machine Will Remake Our World, New York, Basic Books, 2015. ↵
Heim, Michael, The Metaphysics of Virtual Reality, New York, Oxford University Press, 1994, pp. 87, 136. ↵
Plant, Sadie, ‘Feminisations: Reflections on Women and Virtual Reality’, in Jones, Amelia (ed.), The Feminism and Visual Culture Reader, London, Routledge, 2010, p. 641. ↵

Самый радикальный философ: Сэди Плант

Возвращая кибер в киберфеминизм

Ситуационистские корни молодой Плант

Киберфеминистский поворот зрелой Плант

“Безответственный феминизм”

Последние посты

Архивы

Категории