Нео: Избранный или будущий Христос?

Очерк мысли, отправляющейся от Матрицы

Ангажированное вдохновение

5 нояб­ря 2003 года одно­вре­мен­но вышли в свет послед­ний эпи­зод три­ло­гии Мат­ри­ца¹ и, где-то в сто­роне, сбор­ник под назва­ни­ем «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на»². Ничто поми­мо Мат­ри­цы не может апри­о­ри оправ­дать это любо­пыт­ное сбли­же­ние двух неза­ви­си­мых про­из­ве­де­ний, из кото­ро­го воз­ни­ка­ет нере­аль­ный объ­ект, пред­по­ла­га­ю­щий дву­смыс­лен­ную пози­цию, зате­рян­ную меж­ду дву­мя кри­ти­че­ски­ми иску­ше­ни­я­ми. И мож­но пред­по­ло­жить, что с боль­шой долей веро­ят­но­сти имен­но сбор­ник вый­дет из это­го сра­же­ния измо­тан­ным, ощи­пан­ным, в луч­шем слу­чае вклю­чен­ным в более широ­кую кри­ти­ку, в кото­рой он будет не под­лин­ным объ­ек­том, а лишь инстру­мен­том или момен­том. Поэто­му не может быть и речи о том, что­бы сде­лать это вто­ро­сте­пен­ное собы­тие цен­тром тяже­сти новой, кос­вен­ной или гибрид­ной кри­ти­ки. В неко­то­ром смыс­ле для нас кни­га «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на» — лишь повод или ока­зия. Одна­ко, каким бы незна­чи­тель­ным ни был сей анек­дот в срав­не­нии с его реаль­ным объ­ек­том (три­ло­ги­ей Мат­ри­ца), он сыг­рал опре­де­ля­ю­щую роль в нашем реше­нии напи­сать о филь­ме в свой черед. Тон опре­де­лен­но­го сти­ля или кри­ти­че­ско­го угла зре­ния был задан офи­ци­аль­ной фило­соф­ской под­пи­сью, нар­цис­си­че­ски про­еци­ру­ю­щей­ся на фильм и при­сва­и­ва­ю­щей себе его иден­тич­ность в под­за­го­лов­ке, что два­жды вовле­ка­ло нас и услож­ня­ло нашу пози­цию-под­ступ: под­ступ двух зри­тель­ниц, оку­тан­ных сво­ей субъ­ек­тив­ной пеле­ной, но так­же вовле­чен­ных в иное — в мысль, нося­щую про­во­ка­ци­он­ное назва­ние «не-фило­со­фия». Меж­ду Мат­ри­цей и фило­со­фи­ей был наве­ден мост, сопри­ка­са­ю­щий­ся с нашим несо­гла­си­ем (dissidence), при­да­вая им общую иден­тич­ность и тем самым рисуя искус­ствен­ный горизонт.

Имен­но в этом эти­че­ски непри­ем­ле­мом месте наша кри­ти­че­ская пози­ция нахо­дит свой исток и смысл, не сво­дясь к ним пол­но­стью, исхо­дя из акси­о­мы авто­но­мии и ее фило­соф­ско­го нару­ше­ния: Мат­ри­ца — это про­из­ве­де­ние искус­ства, кото­рое попро­сту дает воз­мож­ность уви­деть и почув­ство­вать что-то, не поз­во­ляя нико­му про­еци­ро­вать на него допол­ни­тель­ную интен­ци­о­наль­ность или иден­тич­ность. Имен­но поэто­му наше реаль­ное раз­ли­чие не ведет нас к поле­ми­ке, кри­стал­ли­зу­ю­щей­ся вокруг гипо­те­ти­че­ской фило­соф­ской или не-фило­соф­ской иден­тич­но­сти филь­ма. Речь идет не о столк­но­ве­нии двух тек­стов, а ско­рее о том, что может про­изой­ти, когда две пози­ции, настоль­ко раз­ли­ча­ю­щи­е­ся по сво­е­му назва­нию, стал­ки­ва­ют­ся вокруг одно­го и того же про­из­ве­де­ния или в одном и том же насто­я­щем и долж­ны попро­сту про­яс­нить свою иден­тич­ность. Для себя, а не для Мат­ри­цы. Спе­ци­фи­ка наше­го выска­зы­ва­ния про­ис­те­ка­ет из самых тон­ких глу­бин нашей пози­ции, кото­рая по-преж­не­му оста­ет­ся неод­но­знач­ной в отно­ше­нии сво­ей фор­мы и истин­но­го смыс­ла, назва­ние кото­рой сти­хий­но зву­чит как логи­че­ская оппо­зи­ция, но кото­рая одно­вре­мен­но пред­став­ля­ет собой: (1) кри­ти­ку тео­ре­ти­че­ско­го поряд­ка, из кото­рой рож­да­ет­ся леги­тим­ная иден­тич­ность, и (2) стиль рабо­ты или прак­ти­ки, кото­рый из нее выте­ка­ет. Наше отли­чие, таким обра­зом, заклю­ча­ет­ся не в про­стой диа­лек­ти­че­ской склад­ке, но это «не в про­стой» про­явит­ся толь­ко в кон­це наше­го тек­ста, то есть в этой осо­бой вынуж­ден­ной тем­по­раль­но­сти, при­чи­ну кото­рой мы не можем пол­но­стью объ­яс­нить, не отхо­дя слиш­ком дале­ко от Мат­ри­цы. Все­го-навсе­го вопрос вре­ме­ни, а не места.

Как же гово­рить после этой кни­ги с пози­ции этой дру­гой иден­тич­но­сти, от ее име­ни, а не от наше­го? Как сде­лать это в усло­ви­ях двой­но­го огра­ни­че­ния, кото­рое и опре­де­ля­ет ее не-фило­соф­ский смысл, то есть: не разъ­яс­няя эту пози­цию отдель­но в не отно­ся­щем­ся к делу тео­ре­ти­че­ском отступ­ле­нии и учи­ты­вая парал­лель­ное про­чте­ние филь­ма, кото­рое не заме­ща­ет ее, а, напро­тив, — поз­во­ля­ет про­лить на нее свет? Но раз­ве это так уж стран­но? Мат­ри­ца попро­си­ла нас плыть по тем же мут­ным водам, с тем же тер­пе­ни­ем, быть может, пыта­ясь дока­зать нам, что мож­но раз­ре­шить ситу­а­цию, столь же кон­фликт­ную, как вой­на, не кон­тро­ли­руя с само­го нача­ла ни ее при­чи­ны, ни ее послед­ствия, а толь­ко: вза­и­мо­связь. Понять нашу пози­цию в соот­вет­ствии с пред­по­ла­га­е­мой тем­по­раль­но­стью, ува­жать ее, не кон­тро­ли­руя при­чи­ну, озна­ча­ет на миг пред­ста­вить себя в состо­я­нии вой­ны с фило­со­фи­ей, при­чем самым сти­хий­ным обра­зом, посколь­ку у нас (пока) нет выбо­ра. Не сопро­тив­ля­ясь в это мгно­ве­ние веро­ят­ной пута­ни­це, окру­жа­ю­щей наше раз­ли­чие, и, что более пози­тив­но: в чистом сти­ле Нео.

Теоретическая защита завершенного Произведения

Пара­док­саль­но, но даже несмот­ря на то, что она пере­пол­не­на фило­соф­ски­ми отсыл­ка­ми и сим­во­ла­ми, «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на» остав­ля­ет неза­пол­нен­ным про­стран­ство для раз­мыш­ле­ний, кото­рое тем не менее явля­ет­ся суще­ствен­ным и остав­ля­ет нас с горь­ким после­вку­си­ем разо­ча­ро­ван­но­го ожи­да­ния. Не дает­ся ника­ко­го объ­яс­не­ния столь стран­но­му пути, кото­рый про­хо­дит Нео, вопре­ки тому, что под­ра­зу­ме­ва­ют назва­ние и инструк­ция по использованию:

Здесь, конеч­но, речь пой­дет о фило­со­фии <…>, но при этом речь пой­дет о филь­ме, то есть о его сюже­те и пер­со­на­жах, о его сим­во­лах и о его местах³.

Мы не нахо­дим ника­ко­го тео­ре­ти­че­ско­го или серьез­но­го отве­та на эти неле­пые вопро­сы, свя­зан­ные с опе­ра­тив­ным изме­ре­ни­ем филь­ма: тор­же­ству­ет ли герой и если да, то как он это дела­ет, про­ис­хо­дит ли чудо, в чем заклю­ча­ет­ся мораль сей бас­ни и что озна­чал весь мисти­че­ский путь Нео? Несо­мнен­но, нет ника­кой нуж­ды пере­гру­жать Мат­ри­цу смыс­лом, кото­рый она остав­ля­ет откры­тым для интер­пре­та­ции, или завер­шать ее фина­лом, кото­рый оста­ет­ся неза­вер­шен­ным, и в этом смыс­ле наша ста­тья не осуж­да­ет ника­кие недо­стат­ки или невы­пол­нен­ные обе­ща­ния. Но, без сомне­ния, нет и осно­ва­ния, а есть лишь любо­пыт­ное стрем­ле­ние сво­дить Мат­ри­цу к пер­вым двум эпи­зо­дам, ины­ми сло­ва­ми, к двум тре­тям объ­яв­лен­ной три­ло­гии, и даже пред­по­ла­гать, что ее про­смотр явля­ет­ся необя­за­тель­ным⁴.

Как бы то ни было, преж­де­вре­мен­ность пуб­ли­ка­ции огра­ни­чи­ва­ла эту воз­мож­ность про­чте­ния стро­го спе­ку­ля­тив­ным спо­со­бом, под­ве­ши­вая в состо­я­нии рис­ка и пред­по­ла­гая сомни­тель­ную эти­че­скую пози­цию, но не оправ­ды­вая абсо­лют­но реше­ние писать. Может, это лишь незна­чи­тель­ная деталь. Напро­тив, мы рас­смат­ри­ва­ем эту вре­мен­ную пред­взя­тость и сопро­вож­да­ю­щий ее отте­нок пре­зре­ния, окра­шен­ный юмо­ром⁵, как двой­ной симп­том: (1) невоз­мож­но­сти, пред­пи­сан­ной самой сущ­но­стью это­го сбор­ни­ка, — фило­со­фи­ей; (2) но подав­лен­ной или пре­об­ра­зо­ван­ной — в ущерб Мат­ри­це — в вопрос о кон­си­стент­но­сти. Дешиф­ров­ка сце­на­рия Мат­ри­цы, сорван­ная его ампу­та­ци­ей, была бы тогда не столь­ко объ­ек­том, невоз­мож­ным для фило­соф­ской реа­ли­за­ции, сколь­ко неин­те­рес­ной игро­вой пло­щад­кой для бес­связ­но­го филь­ма, не име­ю­ще­го и не отста­и­ва­ю­ще­го ника­кой соб­ствен­ной тео­рии, кото­рую мож­но было бы попы­тать­ся из него извлечь. Это оправ­ды­ва­ет услож­не­ние Мат­ри­цы фило­соф­ским фоном, кото­рый ей чужд по пра­ву, — сво­е­го рода «выс­шей лигой», где бес­по­ря­доч­но ска­чут не толь­ко безы­мян­ные про­бле­мы, но еще и име­на Пла­то­на, Декар­та, Спи­но­зы, Кан­та, Чжу­ан-цзы, Берг­со­на, Пат­нэ­ма, Бодрий­я­ра, Делё­за, Симон­до­на… сей спи­сок кораб­лей мож­но про­дол­жать³. Имен­но это пустое про­стран­ство, немно­го слиш­ком гру­бое, недо­ступ­ное для фило­соф­ской чув­стви­тель­но­сти и дис­кур­са, и будет состав­лять наш кон­крет­ный объ­ект; а более-менее эллип­ти­че­ский стиль обос­но­ва­ния этой недо­ста­точ­но­сти — гипо­те­за, про­яс­ня­ю­щая нега­тив­ный кон­со­нанс наше­го имени.

Наше отли­чие, таким обра­зом, не отно­сит­ся ни к некой иерар­хии, сопо­став­ля­ю­щей два кри­ти­че­ских взгля­да, обра­щен­ных к двум раз­ным аспек­там одно­го и того же филь­ма, кото­рые один из них охва­ты­вал бы, ни к про­сто­му вопро­су вку­са или цен­но­сти; нет, оно отно­сит­ся к апри­ор­но­му раз­ли­чию, каса­ю­ще­му­ся двух объ­ек­тов. Наше позд­нее появ­ле­ние в отно­ше­нии три­ло­гии и тео­ре­ти­че­ская скру­пу­лез­ность, кото­рая ей при­су­ща, пред­по­ла­га­ют де-факто иной «объ­ект-Мат­ри­ца», где он всту­па­ет в игру как завер­шен­ное про­из­ве­де­ние, не оправ­ды­вая боль­ше инте­ре­са к «тому, что фильм не пока­зы­ва­ет» и не пред­по­ла­гая его фило­соф­скую или не-фило­соф­скую «непол­но­ту» с целью при­да­ния ему смыс­ла⁶. Поми­мо любо­го вто­ро­сте­пен­но­го эти­че­ско­го выбо­ра имен­но раз­ли­чие меж­ду дву­мя воз­мож­ны­ми объ­ек­та­ми под общим неод­но­знач­ным назва­ни­ем Мат­ри­ца и гипо­те­за о том, что здесь, в этой непра­во­мер­но замал­чи­ва­е­мой воз­мож­но­сти, кро­ет­ся про­бле­ма, опре­де­ля­ют нашу пози­цию. Тогда воз­ни­ка­ет вопрос: может ли этот (тео­ре­ти­че­ский и опе­ра­тив­ный) аспект филь­ма тем не менее стать пред­ме­том дру­го­го сти­ля прак­ти­ки — не-фило­соф­ско­го в этом смыс­ле — или же он окон­ча­тель­но явля­ет­ся лишь незна­чи­тель­ным, некон­си­стент­ным, не фило­соф­ским в этом дру­гом смыс­ле направ­ле­ни­ем тол­ко­ва­ния? Дру­ги­ми сло­ва­ми: мож­но ли сде­лать что-то тео­ре­ти­че­ски доста­точ­ное с Мат­ри­цей, что ни в коем слу­чае не отхо­дит от нее, не ампу­ти­ру­ет ее и что ни в коем слу­чае не ума­ля­ет эко­но­мию того, что та дает нам увидеть?

Быть может, то была гал­лю­ци­на­ция, но мы уви­де­ли в пути, кото­рый про­шел Нео, в его кон­тек­сте и в усло­ви­ях, опре­де­ля­ю­щих его как импро­ви­за­цию, уди­ви­тель­ное отра­же­ние нашей пози­ции и фило­соф­ско­го гори­зон­та, кото­рый застав­ля­ет ее рас­крыть­ся. Что-то в Мат­ри­це побу­ди­ло нас уви­деть это несо­гла­сие и этот ред­кий путь, эту тео­ре­ти­че­скую линию схо­да и уте­ка­ния. Ничто, во вся­ком слу­чае, не отго­во­ри­ло нас от про­ти­во­по­лож­но­го мне­ния, за исклю­че­ни­ем неко­то­рой необ­ду­ман­ной или фети­шист­ской при­вя­зан­но­сти к уже усто­яв­ше­му­ся кри­ти­че­ско­му углу зре­ния, кото­рый из прин­ци­па цен­зу­ри­ру­ет все, что он не при­зна­ет. Ничто, несмот­ря на сей вынуж­ден­ный скеп­ти­цизм⁷, что дер­жал нас в напря­же­нии до кон­ца три­ло­гии, ни разу не разо­ча­ро­вав нас⁸. Как же режис­се­ры Вачов­ски суме­ли кине­ма­то­гра­фи­че­ски раз­ре­шить этот гипо­те­ти­че­ский сце­на­рий, кото­рый кажет­ся настоль­ко стран­но тож­де­ствен­ным — за исклю­че­ни­ем мета­фо­ры, состав­ля­ю­щей их вооб­ра­же­ние, — тому, что мы фор­му­ли­ру­ем и рас­смат­ри­ва­ем в дру­гом месте, в более абстракт­ном сти­ле? До каких пре­де­лов дохо­ди­ли их сме­лость и логи­че­ская после­до­ва­тель­ность, но преж­де все­го: из како­го обще­го вдох­но­ве­ния может воз­ник­нуть впе­чат­ле­ние такой совер­шен­ной сим­мет­рии меж­ду дву­мя выска­зы­ва­ни­я­ми, сде­лан­ны­ми в отдель­но­сти, без согла­со­ва­ния? Ведь «по ту сто­ро­ну» про­сто­го сход­ства вопро­сов тре­вож­ные резо­нан­сы под­ска­зы­ва­ют нам нечто боль­шее, чем про­стую гипо­те­зу, подоб­но мыс­лен­но­му экс­пе­ри­мен­ту, вклю­ча­ю­ще­му: иден­тич­ное раз­ре­ше­ние и эту же — тож­де­ствен­но пред­по­ла­га­е­мую — «склон­ность к непо­ви­но­ве­нию»⁹.

Имен­но из это­го удив­ле­ния — из это­го неожи­дан­но­го воз­ник­но­ве­ния Мат­ри­цы в про­бле­ма­ти­ке, обду­ман­ной с дру­го­го бор­та, — родил­ся этот дру­гой мостик осо­бо­го рода или жан­ра, кото­рый мы про­тя­ги­ва­ем к не-фило­со­фии. В новой фик­ции, без воин­ствен­ной экс­тра­по­ля­ции или при­ну­ди­тель­ной иден­ти­фи­ка­ции. Вне вся­ких куль­тур­ных отсы­лок. Мы будем при­дер­жи­вать­ся Мат­ри­цы и ее закры­той инте­ри­ор­но­сти, поз­во­ляя себе раз­де­лить ее в рам­ках нашей рабо­ты на тео­ре­ти­че­ское содер­жа­ние — ее гипо­те­зу-сце­на­рий — и его кине­ма­то­гра­фи­че­скую резо­лю­цию, вклю­ча­ю­щую все ресур­сы, кото­рые она моби­ли­зу­ет. Одна­ко ни один диа­лог, ни одно сцеп­ле­ние сцен не про­ти­во­ре­чат воз­мож­ной не-фило­соф­ской резо­лю­ции гипо­те­зы, про­стой и уни­вер­саль­ной, дан­ной Мат­ри­цей само­му филь­му: два разу­ма или две лич­но­сти сра­жа­ют­ся в войне, исход кото­рой, судя по оче­вид­но­сти циф­ро­вой фаталь­но­сти, пред­ре­шен. В этом смыс­ле Мат­ри­ца как бы бро­са­ет вызов наше­му тео­ре­ти­че­ско­му под­хо­ду и той ано­ним­ной пози­ции, кото­рую, как мы пола­га­ли, толь­ко мы осме­ли­ва­ем­ся зани­мать, делая воз­мож­ной игру меж­ду нами.

I. ТРЕВОЖНАЯ АНАЛОГИЯ

Мат­ри­ца как три­ло­гия совер­ша­ет подвиг, кото­рый сам по себе состо­ит из трех уров­ней (тео­рия, репре­зен­та­ция, пози­ция), внут­рен­няя согла­со­ван­ность кото­рых при­да­ет филь­му авто­ном­ность тео­рии и дела­ет его не про­сто миром: все­лен­ной. Если, конеч­но, послед­ний эпи­зод даст нам воз­мож­ность это обна­ру­жить. Вна­ча­ле на стро­го тео­ре­ти­че­ском уровне Мат­ри­ца отмы­ка­ет воз­мож­ность резо­лю­ции, осу­ществ­ляя ее само­сто­я­тель­но, не жерт­вуя ни одним из сво­их раз­лич­ных уров­ней слож­но­сти. Стро­гим раз­вер­ты­ва­нию и арти­ку­ля­ции его опо­сре­ду­ю­щих эле­мен­тов, их дедук­ции соот­вет­ству­ет акси­о­ма­ти­ка, кото­рую фильм вос­про­из­во­дит в доста­точ­ном соот­вет­ствии с той, что не-фило­со­фия мог­ла бы про­из­ве­сти в фор­ма­ли­зо­ван­ном дис­кур­се, хотя и в ином виде. В Мат­ри­це нет ника­ких тео­ре­ти­че­ских про­бе­лов, в ее сце­на­рии нет ниче­го, что поз­во­ля­ло бы обви­нить фильм в лег­ко­мыс­лии или наив­но­сти, если соот­не­сти его с его гипо­те­зой и тем, что она дей­стви­тель­но под­ра­зу­ме­ва­ет, т.е. с пози­ци­ей, кото­рую он зани­ма­ет в кон­це три­ло­гии. Вто­рой эпи­зод мог бы пока­зать­ся уто­ми­тель­ным и тяже­ло­вес­ным отступ­ле­ни­ем, услож­нен­ным ненуж­ны­ми логи­че­ски­ми выво­да­ми, при­да­ю­щи­ми филь­му искус­ствен­ную интри­гу, под­чи­нен­ную фор­ма­ту три­ло­гии. Как бы то ни было, рецен­зен­ты рас­кри­ти­ко­ва­ли «Пере­за­груз­ку» за ее мед­ли­тель­ность и за впе­чат­ле­ние, буд­то зри­тель под­вер­га­ет­ся сво­е­го рода тео­ре­ти­че­ско­му пере­на­сы­ще­нию¹⁰. Нео здесь сби­ва­ет­ся с пути под вли­я­ни­ем сво­е­го сна и дву­смыс­лен­ных изре­че­ний Пифии и обна­ру­жи­ва­ет допол­ни­тель­ный гра­дус иллю­зии и манипуляций.

Стро­го с точ­ки зре­ния раз­ре­ше­ния кон­флик­та, веро­ят­но, не было необ­хо­ди­мо­сти созда­вать эту интер­лю­дию, и, воз­мож­но, двух эпи­зо­дов было бы доста­точ­но, лишив фильм лишь уров­ня пони­ма­ния того, что такое мат­ри­ца в ее явно дья­воль­ском про­яв­ле­нии. Одна­ко Мат­ри­ца выхо­дит за рам­ки это­го пер­во­на­чаль­но­го вопро­са — «что такое мат­ри­ца?», — кото­рый явля­ет­ся стро­го фило­соф­ским, если рас­смат­ри­вать его в отдель­но­сти, посколь­ку Мор­фе­ус попро­сту спра­ши­ва­ет Нео, хочет ли он так­же знать, что это такое, отво­дя его на вто­рой план более глу­бо­ко­го и праг­ма­тич­но­го раз­го­во­ра, каса­ю­ще­го­ся ско­рее послед­ствий, чем сущ­но­сти мат­ри­цы: как поло­жить конец ее функ­ции пора­бо­ще­ния или под­чи­не­ния? Не при­тя­зая на исчер­пы­ва­ю­щее объ­яс­не­ние ана­ло­гии меж­ду не-фило­соф­ской акси­о­ма­ти­кой и тео­ри­ей, чьим век­то­ром слу­жит Мат­ри­ца, давай­те спро­сим, какой смысл или какое осве­ще­ние она тем не менее при­вно­сит в фильм, кото­рое его фило­соф­ское про­чте­ние не поз­во­ля­ет уви­деть, в соот­вет­ствии со сло­ва­ми Пифии: «…нель­зя уви­деть то, что выхо­дит за рам­ки выбо­ра, кото­рый мы не понимаем»?

Мор­фе­ус пред­ло­жил нам выдви­нуть про­стую, на пер­вый взгляд футу­ри­сти­че­скую гипо­те­зу: наше пред­став­ле­ние о реаль­но­сти как «мире, в кото­ром мы живем», кото­рое, как пред­по­ла­га­ет­ся, при­над­ле­жит нам и опре­де­ля­ет нас как сво­бод­ных существ, не про­ис­те­ка­ет слу­чай­но из нашей сугу­бо чело­ве­че­ской исклю­чи­тель­но­сти. Она явля­ет­ся иска­жен­ным и объ­ек­тив­ным обра­зом, запро­грам­ми­ро­ван­ным бинар­ным разу­мом, кото­рый для нас чужд и кон­тро­ли­ру­ет нас через «ней­ро­ин­тер­ак­тив­ную симу­ля­ци­он­ную про­грам­му». Накла­ды­вая на наш взгляд эту чистую, пустую и без­лич­ную фор­му и остав­ляя в луч­шем слу­чае лишь ощу­ще­ние суще­ство­ва­ния в этом мире как чуже­стран­цев, пой­ман­ных в чистом аффек­те этой несо­гла­со­ван­но­сти. Мат­ри­ца через Мор­фе­уса вво­дит это раз­ли­чие меж­ду «Миром» с дуа­ли­тар­ны­ми или раци­о­наль­ны­ми струк­ту­ра­ми, создан­ным Мат­ри­цей, и «Реаль­ным», то есть Еди­ным, навяз­чи­вой фигу­рой или прин­ци­пом филь­ма, не выра­жен­ным, но ана­грам­мой кото­ро­го явля­ет­ся Нео (Neo ← One). В ста­тье «Мир» в «Сло­ва­ре не-фило­со­фии» читаем:

Фило­со­фия — чистая и общая фор­ма Мира. Мир — это имма­нент­ный объ­ект фило­со­фии, сокра­щен­но: «мысль-мир». Раз­ли­чие меж­ду Миром и Еди­ным (или чело­ве­ком) лежит в серд­це­вине не-фило­со­фии¹¹.

Имен­но Мор­фе­ус осу­ществ­ля­ет этот мини­маль­ный мета­фо­ри­че­ский пере­ход¹², кото­рый закреп­ля­ет Мат­ри­цу в тео­ре­ти­че­ском гори­зон­те — быть может, нашем:

Мат­ри­ца повсю­ду. Она окру­жа­ет нас. Даже сей­час она с нами рядом. Ты видишь ее, когда смот­ришь в окно или вклю­ча­ешь теле­ви­зор. Ты ощу­ща­ешь ее, когда рабо­та­ешь, идешь в цер­ковь, когда пла­тишь нало­ги. Целый мир, надви­ну­тый на гла­за, что­бы спря­тать истину…

И затем объ­яс­ня­ет смысл наше­го уча­стия в фильме:

Что такое мат­ри­ца? Абсо­лют­ный кон­троль. Мат­ри­ца — это симу­ля­ция вооб­ра­жа­е­мо­го мира, создан­ная с един­ствен­ной целью: дер­жать нас под кон­тро­лем. Пока суще­ству­ет мат­ри­ца, чело­ве­че­ство нико­гда не будет свободно.

Если мы при­мем эту ана­ло­гию меж­ду «Фило­со­фи­ей-с-про­пис­ной» и мат­ри­цей как дву­мя фор­ма­ми-прин­ци­па­ми одно­го и того же под­чи­не­ния чело­ве­ка (машине), уко­ре­нен­но­го в его самых сокро­вен­ных струк­ту­рах мыш­ле­ния, то Мат­ри­ца пред­ла­га­ет нам уви­деть в Нео фигу­ру не-фило­со­фа, а в Сми­те — фигу­ру фило­соф­ско­го субъ­ек­та. В том же кон­тек­сте пер­со­наж Архи­тек­то­ра обо­зна­ча­ет прин­цип сохра­не­ния фило­со­фии, порож­да­ю­щий мысль в стро­го раци­о­наль­ном и пред­по­ло­жи­тель­но един­ствен­ном режи­ме — бес­ко­неч­но, непре­рыв­но и кон­тро­ли­ру­е­мо. Син­те­ти­че­ский отец мира, в кото­ром невоз­мож­ны стра­сти и изоб­ре­те­ния, управ­ля­е­мо­го повто­ре­ни­ем, где каж­дая ошиб­ка — лишь отно­си­тель­ная и пред­ска­зу­е­мая слу­чай­ность, а каж­дое реше­ние — уже исчер­пан­ный оста­ток ирре­аль­ной диа­лек­ти­ки. В «Пере­за­груз­ке» выбор, кото­рый дела­ет Нео, столь чело­ве­че­ски заблуд­ший в сво­их меч­тах и лег­ко­вер­но­сти по отно­ше­нию к неод­но­знач­но­му Источ­ни­ку, отно­сит­ся к «поряд­ку» ино­го рода, неже­ли тот, чью иро­ни­че­скую неиз­беж­ность ему рас­кры­ва­ет Архи­тек­тор, то есть к чему-то сред­не­му меж­ду двух зол. Это бес­смыс­лен­ный выбор, стро­го про­из­воль­ный и поэто­му невоз­мож­ный для пред­ска­за­ния, сво­е­го рода ради­каль­ная уто­пия, не кри­стал­ли­зу­е­мая в каком-либо иде­а­ле из-за отсут­ствия при­ем­ле­мо­го для чело­ве­че­ско­го разу­ма выбо­ра. Если мы будем при­дер­жи­вать­ся это­го, то у этой интер­ме­дии, несо­мнен­но, име­ет­ся два воз­мож­ных зна­че­ния: шанс уни­что­жить Зион, предо­став­лен­ный маши­нам бла­го­да­ря стра­те­ги­че­ско­му рис­ку, на кото­рый пошел Нео, и (на уровне, кото­рый мы уже пред­по­ло­жи­ли) воз­мож­ность открыть для себя некий допол­ни­тель­ный, несо­мнен­но, более высо­кий аспект или уро­вень мат­ри­цы. И все же, на наш взгляд, здесь про­ис­хо­дит нечто боль­шее, неже­ли иде­а­ли­сти­че­ская или фило­соф­ская дья­во­ли­за­ция мат­ри­цы: обо­зна­ча­ет­ся ради­каль­ность пора­бо­ще­ния, до сих пор неза­мет­ная, как сво­е­го рода ужа­са­ю­щий ледя­ной дождь, кото­рый оку­ты­ва­ет фильм тума­ном невы­ра­зи­мой неопре­де­лен­но­сти. Она тре­бу­ет от Нео изоб­ре­сти и пере­осмыс­лить кон­текст как новую ситу­а­цию, в кото­рой иллю­зия явля­ет­ся пол­ной, и где тогда при­оста­нав­ли­ва­ет­ся даже про­бле­ма симу­ля­ции. До такой сте­пе­ни, что в этот кон­крет­ный момент сама неми­ну­е­мость ката­стро­фы может ока­зать­ся лишь мира­жом, «чушью»¹³, пред­по­ла­га­ю­щей поиск выхо­да в дру­гом месте, на сей раз вда­ли от диа­лек­ти­ки реаль­но­го и симулированного.

Эти блуж­да­ние или про­вал, эта пута­ни­ца в став­ках и тре­бу­е­мом сти­ле резо­лю­ции нахо­дит осо­бый смысл в не-фило­со­фии как конеч­ный резуль­тат под­чи­не­ния (assujettissement), опыт кото­ро­го опре­де­ля­ет точ­ку невоз­вра­та, необ­хо­ди­мую для того, что­бы явле­ние мог­ло быть исправ­ле­но и реше­ние ста­ло воз­мож­ным. В соот­вет­ствии с новым нера­ци­о­наль­ным сти­лем. Ибо речь идет имен­но о появ­ле­нии тако­го сти­ля, а затем о его реа­ли­за­ции в «Рево­лю­ции», т.е. о пози­ции, внут­рен­няя струк­ту­ра кото­рой непо­сти­жи­ма с фило­соф­ской точ­ки зре­ния, одна­ко без кото­рой ряд выбо­ров реа­ли­за­ции оста­ют­ся зага­доч­ны­ми, про­из­воль­ны­ми или нелепыми.

Послед­ние сло­ва Сми­та в любом слу­чае обре­ли бы менее слу­чай­ный смысл, неже­ли тот, что выте­ка­ет из обыч­ной ина­ко­во­сти или же про­сто­го раз­ли­чия меж­ду чело­ве­ком и машиной:

Поче­му, мистер Андер­сон, поче­му? Во имя чего? Что вы дела­е­те? Зачем, зачем вста­е­те? Зачем про­дол­жа­е­те драть­ся? <…> Вы не може­те побе­дить, про­дол­жать борь­бу бес­смыс­лен­но. Поче­му, мистер Андер­сон, поче­му вы упорствуете?

Нео бук­валь­но теря­ет зре­ние в Лого­се — и, веро­ят­но, не было абсо­лют­ной необ­хо­ди­мо­сти сжи­гать гла­за «героя». Так же как и не было нуж­ды давать име­на кораб­лям или не давать их тому месту, где Нео ждет поезд, — «где-то меж­ду Реаль­ным миром и миром машин». Быть может, момент, когда про­ис­хо­дит этот диа­лог меж­ду Сми­том и Нео в кон­це пер­во­го эпи­зо­да, был про­сто слу­чай­ным: «Слы­ши­те, мистер Андер­сон? Это звук неиз­беж­но­сти… — Меня зовут Нео», — все­го-навсе­го сов­па­де­ни­ем меж­ду вла­стью давать име­на и вла­стью уби­вать. Несо­мнен­но, Три­ни­ти мог­ла бы уме­реть в дру­гой момент: тогда Нео не завер­шил бы в оди­ноч­ку мис­сию, кото­рая оправ­ды­ва­ла его как избран­но­го, и, воз­мож­но, не нашел бы под­держ­ки и веры, необ­хо­ди­мых для того, что­бы добрать­ся до этой неиз­вест­ной маши­ны с почти чело­ве­че­ским лицом. Сай­фер, несо­мнен­но, мог бы выбрать дру­гое имя (Рей­ган) или иную функ­цию для сво­е­го воз­вра­ще­ния в мат­ри­цу, менее окра­шен­ную семан­ти­кой Репре­зен­та­ции и свет­ско­сти. И так далее. Несо­мнен­но… или, быть может, нет.

Но будучи более, чем про­сто смыс­лом, этот непред­ска­зу­е­мый путь нахо­дит в не-фило­со­фии место и зада­чу, кото­рые, в свою оче­редь, откры­ва­ет для себя Мат­ри­ца: а имен­но язык и его сущ­ност­ную дву­смыс­лен­ность. Источ­ник, изна­чаль­но заду­ман­ный в каче­стве «глав­ной про­грам­мы машин», таким обра­зом, полу­ча­ет в первую оче­редь смысл Исто­ка, к кото­ро­му мы воз­вра­ща­ем­ся и из кото­ро­го, по-види­мо­му, не выхо­дим, полу­чая дру­гой смысл в нача­ле «Рево­лю­ции»: «…точ­ка, где неко­гда родил­ся Избран­ный». Как для Пифии, так и для Архи­тек­то­ра он одно­вре­мен­но¹⁴ вдох­нов­ля­ю­щий Исток и конеч­ное Назна­че­ние, посколь­ку имен­но там для каж­до­го из них дол­жен был завер­шить­ся путь Избран­но­го. И все же Нео инстинк­тив­но обна­ру­жи­ва­ет тре­тье место в оди­но­че­стве сво­их про­ва­лов и эмо­ций — как ту пре­дель­ную точ­ку, отку­да, быть может, удаст­ся спа­сти Зион: Город Машин. Два сло­ва¹⁵ для трех реаль­но­стей или раз­лич­ных спо­со­бов¹⁶ реа­ли­за­ции этой уто­пии, одно и то же зна­че­ние: (там) где все реша­ет­ся, то есть Реаль­ное в его ради­каль­ной конеч­но­сти. Одна­ко Реаль­ное, кото­рое он зага­доч­ным обра­зом откры­ва­ет сво­и­ми соб­ствен­ны­ми сред­ства­ми, отсы­ла­ет не к како­му-либо исто­ку, а к про­стой при­чине: вой­на опи­ра­ет­ся преж­де все­го на неде­ли­мую и неиерар­хи­че­скую тож­де­ствен­ность или иден­тич­ность чело­ве­ка и маши­ны, кото­рую язык искус­ствен­но кон­вер­ти­ро­вал в Дуаль­ность и Различие.

Имен­но из этой при­чи­ны выте­ка­ет необ­хо­ди­мость и тео­ре­ти­че­ская воз­мож­ность, оше­лом­ля­ю­щая сво­им риском, но не ирра­ци­о­наль­ная: вести пере­го­во­ры, а не уни­что­жать. Из этой же при­чи­ны про­ис­те­ка­ют безум­ная любовь Три­ни­ти, без­удерж­ная нена­висть Сми­та или уди­ви­тель­ное дове­рие, кото­рое инстинк­тив­но свя­зы­ва­ет Нео с Пифи­ей; то есть из ядра иден­тич­но­сти, кото­рое язык непре­стан­но нару­ша­ет, раз­де­ляя его на два сиам­ских сло­ва, свя­зан­ных меж­ду собой одной и той же диа­лек­ти­кой, кото­рая то исклю­ча­ет, то сме­ши­ва­ет. Без­раз­лич­но, по одно­му и тому же пра­ви­лу. Поря­док мат­ри­цы, или раци­о­наль­ных струк­тур, кото­рым Пифия и Архи­тек­тор в раз­лич­ной сте­пе­ни оди­на­ко­во под­чи­ня­ют­ся язы­ком, таким обра­зом, сов­па­дет со сме­ше­ни­ем жан­ров меж­ду не-фило­соф­ским Реаль­ным, пони­ма­е­мым как уни­вер­саль­ная апри­ор­ная при­чи­на вся­ко­го мыш­ле­ния и его фор­ма­ли­за­ции, и дру­гим Реаль­ным, фило­соф­ским, так­же пони­ма­е­мым как исток, тон­кое сме­ше­ние двух. Нео — это живые гла­за Пифии, и он нико­гда не уви­дит Исток, ведь это невоз­мож­ный исток. Тот лишь вызы­ва­ет­ся сло­вом «Источ­ник» в гал­лю­ци­на­ции, при­су­щей опре­де­лен­ной эко­но­мии язы­ка — Лого­су — и с кото­рой Разум неустан­но стал­ки­ва­ет­ся, раз­би­ва­ясь о нее.

То, что обна­ру­жи­ва­ет Нео, посто­ян­но ата­ку­е­мый про­ти­во­ре­чи­вы­ми све­де­ни­я­ми, — это пер­во­на­чаль­ный смысл, скры­тый под Лого­сом, кото­ро­му каж­дый из пер­со­на­жей частич­но под­чи­ня­ет­ся: послед­ний оста­ток их при­над­леж­но­сти к миру мат­ри­цы. Любов­ная инту­и­ция Нио­бы, отваж­ная надеж­да совет­ни­ка Гама­на, про­ро­че­ская гре­за Мор­фе­уса, сле­пой инстинкт Три­ни­ти: это четы­ре воз­мож­ных зна­че­ния одной и той же чисто ирра­ци­о­наль­ной веры, кото­рая вся­кий раз ком­пен­си­ру­ет вызы­ва­е­мую язы­ком гал­лю­ци­на­цию, кото­рая исклю­ча­ет все воз­мож­но­сти, но нико­гда не исчер­пы­ва­ет раз­ли­чие, отде­ля­ю­щее Реаль­ное от язы­ка. Делая их уто­пию — спа­се­ние Зио­на — воз­мож­ной, доста­точ­ной для того, что­бы они вме­сте дер­жа­лись за нее, несмот­ря на огра­ни­че­ние или логи­че­скую пусто­ту, кото­рую каж­дый из них при­ни­ма­ет по-сво­е­му: ее необъ­яс­ни­мую осу­ще­стви­мость. В неко­то­ром смыс­ле, может, мета­фо­ри­че­ском, это, без сомне­ния, было бы сопро­тив­ле­ние Реаль­но­го и мыс­ли Лого­су, а так­же мат­рич­но­му разу­му, кото­рое вопло­щал бы Зион, в соот­вет­ствии со стро­гой бинар­ной иден­тич­но­стью функ­ци­о­ни­ро­ва­ния язы­ка и мыс­ли, вызван­ной мат­ри­цей. Мат­ри­ца, напро­тив, как нам кажет­ся, раз­ры­ва­ет или раз­ру­ша­ет круг, кото­рый они вме­сте обра­зу­ют — язык, вос­про­из­во­дя его в иден­тич­ной фор­ме, осу­ществ­ля­ет меха­ни­че­скую арти­ку­ля­цию мыс­ли — и вос­ста­нав­ли­ва­ет тес­ное пере­пле­те­ние этих двух уров­ней под­чи­не­ния. Язык — лишь сред­ство в мат­ри­це, под­чи­нен­ное ей внут­ри ее струк­тур и посред­ством них, но это двой­ное сред­ство, направ­лен­ное на одну и ту же цель, кото­рая состав­ля­ет ее сущ­ность: кон­троль через забве­ние или смерть. Имен­но сло­ва Сми­та, заим­ство­ван­ные у Пифии, уби­ва­ют его, пото­му что это ере­ти­че­ские сло­ва («Все, что име­ет нача­ло, име­ет и конец») для абсо­лют­но­го поряд­ка, ори­ен­ти­ро­ван­но­го на бес­ко­неч­ность, симп­то­мы сбоя, кото­рый тре­бу­ет его деинсталляции.

Это иное про­стран­ство кон­тро­ля, напро­тив, кажет­ся нам соот­вет­ству­ю­щим зем­лям Меро­вин­ге­на — изгнан­но­го «тор­гов­ца инфор­ма­ци­ей», люби­те­ля руга­тельств и поэ­зии. В ресто­ране, чьим хозя­и­ном он, по-види­мо­му, явля­ет­ся, сло­ва и их зна­че­ние исправ­ля­ют­ся, поня­тия и их вза­им­ные импли­ка­ции рас­па­да­ют­ся, что­бы рас­крыть нечто вро­де интел­лек­та это­го Логоса: разум, поче­му, сред­ства, при­чин­ность, види­мость, исти­на, абсо­лют, власть. Одна­ко в этом месте царит стран­ная увяд­шая атмо­сфе­ра, кото­рая кон­тра­сти­ру­ет с речью, про­из­не­сен­ной Нео: эпи­ку­рей­ство на деле — лишь при­твор­ство, скры­ва­ю­щее без­дон­ную ску­ку, при­чин­ность ока­зы­ва­ет­ся аргу­мен­том обсто­я­тельств, ложь — вто­рой нату­рой, ну а эта искус­ствен­ная все­лен­ная — адом. Реаль­ное, памя­тью о кото­ром столь высо­ко­мер­но хва­ста­ет­ся Меро­винг, здесь ста­но­вит­ся лишь пустым, бес­плот­ным сло­вом, про­шлым: «Дав­ным-дав­но я зна­ла, како­во это. Я хочу запом­нить это. Я хочу попро­бо­вать. Вот и все»¹⁷. В этом стра­те­ги­че­ском месте, где кра­со­та и ощу­ще­ния посте­пен­но каме­не­ют, Пер­се­фо­на сопро­тив­ля­ет­ся это­му необ­ра­ти­мо­му забве­нию Реаль­но­го, его посте­пен­но­му изгна­нию из Логоса, рас­про­стра­ня­ю­ще­го­ся на обы­ден­ный язык, и рас­кры­ва­ет нам его тай­ный закон: «…тебе при­дет­ся заста­вить меня пове­рить, что я — это она». И все же это еще одна фор­ма забве­ния, кото­рую, как счи­та­ет Меро­вин­ген, он может кон­тро­ли­ро­вать по умол­ча­нию в этом укром­ном угол­ке, неви­ди­мом для Зио­на, воз­ник­шем из ниот­ку­да, пред­став­лен­ном Мобил-аве­ню и его адским кру­гом. Без види­мо­го выхо­да. Речь идет о язы­ке, репу­та­ции, вла­сти¹⁸, и Нео при­об­рел имя, кото­рое, без сомне­ния, оправ­ды­ва­ет его при­сут­ствие здесь, ведь это имя может быть уни­что­же­но. Искус­ствен­но, с помо­щью вре­ме­ни и его изно­са, путем предо­став­ле­ния про­из­воль­ной вла­сти, чью смеш­ную тще­слав­ность так пате­ти­че­ски рас­кры­ва­ет нам дис­ци­пли­ни­ро­ван­ный Чело­век из поез­да: «Здесь я постро­ил все это… здесь я уста­нав­ли­ваю пра­ви­ла, здесь я угро­жаю, здесь я Бог-отец». Мат­ри­ца, без сомне­ния, — уди­ви­тель­ная рефлек­сия над язы­ком, над искус­ствен­ной вла­стью, кото­рую ему при­да­ет прак­ти­ка, чуж­дая Реаль­но­му, такая как фило­соф­ская прак­ти­ка язы­ка и мыс­ли, обра­зу­ю­щая круг. Извест­ная под дру­гим назва­ни­ем: Рито­ри­ка.

II. НЕ-ФИЛОСОФСКОЕ СОЗНАНИЕ, МОГУЩЕЕ БЫТЬ ВОСПРИНЯТО

Мы не будем здесь даль­ше углуб­лять­ся в ана­ло­гии, а про­сто пред­по­ло­жим схож­де­ние ряда эле­мен­тов, веду­щих к общей акси­о­ма­ти­ке, гла­ся­щей, что Мат­ри­ца через изви­ли­стый путь Нео дает уви­деть и про­чув­ство­вать тот мыс­ли­тель­ный опыт, кото­рый мож­но про­чи­тать в не-фило­соф­ском дис­кур­се. При (пред­по­ла­га­е­мых) наи­мень­ших тео­ре­ти­че­ских откло­не­ни­ях или ого­вор­ках. Одна­ко мы видим в этом боль­ше, чем наме­рен­ное или непред­на­ме­рен­ное сов­па­де­ние содер­жа­ния, а имен­но — симп­том тео­ре­ти­че­ско­го созна­ния, внут­рен­не­го для филь­ма, кото­рое, воз­мож­но, под­твер­жда­ет стро­го мета­фо­ри­че­скую ана­ло­гию, кото­рую мы пред­ло­жи­ли с нашей пози­ции, и в част­но­сти: из дис­си­дент­ско­го изме­ре­ния, от кото­ро­го она, по сво­е­му наиме­но­ва­нию, неот­де­ли­ма. Сво­е­го рода под­твер­жде­ние путем внут­рен­не­го раз­гра­ни­че­ния, схо­жее с нашим, а не внеш­няя иден­ти­фи­ка­ция путем при­зна­ния. Мат­ри­ца дает себе это раз­ли­чие и раз­ре­ша­ет его через столк­но­ве­ние Нео и Сми­та, нахо­дя здесь, в свою оче­редь, авто­но­мию и имя. Из про­сто­го любо­пыт­ства, несо­мнен­но, мож­но было бы иссле­до­вать впе­чат­ля­ю­щее коли­че­ство сим­во­лов, всю семи­о­ти­ку транс­цен­дент­но­сти и имма­нент­но­сти, увле­ка­тель­ную нуме­ро­ло­гию или мифо­ло­гию. Но наша цель заклю­ча­ет­ся не столь­ко в исчер­пы­ва­ю­щем рас­смот­ре­нии поня­тия «Всё», сколь­ко в согла­со­ван­но­сти и тон­ком балан­се, бла­го­да­ря кото­рым дости­га­ет­ся тео­ре­ти­че­ская точность.

Нару­ше­ние подоб­но­го балан­са при­ня­ло бы вид «пере­на­сы­ще­ния», при кото­ром мы сим­мет­рич­но вос­про­из­ве­ли бы ловуш­ку, на кото­рую ука­зы­ва­ла кри­ти­ка поверх­ност­но­сти, а про­тив нее мы и воз­ра­жа­ли, гово­ря об отсут­ствии тео­ре­ти­че­ских про­бе­лов. Фило­соф­ская кри­ти­ка недо­ста­точ­но­сти, осуж­да­ю­щая непо­сле­до­ва­тель­ный или непол­ный поня­тий­ный фон, попро­сту сов­па­да­ет с соб­ствен­ной про­ти­во­по­лож­но­стью: уду­шьем и несо­от­вет­стви­ем, вызван­ны­ми сти­хий­ным под­чи­не­ни­ем Мат­ри­цы тому иде­а­лу стро­го­сти, что при­сущ сугу­бо тео­ре­ти­че­ско­му жан­ру. К это­му жан­ру, несо­мнен­но, бес­со­зна­тель­но обра­ща­ет­ся фило­со­фия и на нем-то, как мы пред­по­ла­га­ем, осно­ва­но ее осуж­де­ние. Сколь бы субъ­ек­тив­ным ни был этот пере­лом­ный момент балан­са, кото­рый мы при­пи­сы­ва­ем Мат­ри­це, успех пер­вой части, похо­же, сви­де­тель­ству­ет о том, что она — по край­ней мере частич­но — избе­га­ет ловуш­ки тако­го рода: т.е. зара­же­ния фор­мы содер­жа­ни­ем, созда­ю­ще­го с ней сво­е­го рода замкну­тый круг или вза­им­ное под­чи­не­ние. Мат­ри­ца, вне вся­ких сомне­ний, не пер­вое и не послед­нее про­из­ве­де­ние в сво­ем роде — если ее вооб­ще мож­но отне­сти к како­му-то жан­ру, — кото­рое дости­га­ет это­го, и, воз­мож­но, она это­го не дости­га­ет. Но ничто не меша­ет нам при­пи­сы­вать ему дан­ный успех и, сле­до­ва­тель­но, быть может, щепе­тиль­ность или забо­ту, при­пи­сы­вать это созна­ние (при­ме­нен­ное к соб­ствен­ной фор­ме филь­ма) «под­чи­не­ния», от кото­ро­го Нео отка­зы­ва­ет­ся, вопло­щая чистое «сопро­тив­ле­ние»: т.е. вос­при­я­тие тож­де­ствен­но­сти меж­ду эти­ми дву­мя раз­но­вид­но­стя­ми под­чи­не­ния (Чело­ве­ка Маши­ной и Содер­жа­ния Фор­мой), отку­да про­ис­те­ка­ет сво­е­го рода фор­маль­ный, неко­ди­фи­ци­ро­ван­ный аске­тизм, реа­ли­зу­е­мый через выбор спо­со­ба реа­ли­за­ции или постановки.

В двух слу­ча­ях, к при­ме­ру, фильм неожи­дан­но пыта­ет­ся избе­жать воз­мож­ной ску­ки дог­ма­ти­че­ско­го настав­ле­ния (и, может, толь­ко в этих слу­ча­ях ему это уда­ет­ся): рас­кры­тие про­ро­че­ства и рас­кры­тие того иска­жен­но­го вооб­ра­жа­е­мо­го мира, из кото­ро­го про­ис­хо­дит Нео. В эсте­тич­ной, бароч­ной ком­на­те, где Нео дол­жен выбрать меж­ду крас­ной и синей таб­лет­кой, он слу­ша­ет и одно­вре­мен­но испы­ты­ва­ет нема­те­ри­аль­ность сво­е­го отра­же­ния и иска­же­ние кон­ту­ров. В дру­гой ком­на­те — сте­риль­ной и ярко-белой, абсо­лют­но чистой и пустой — несо­мнен­но, тоже име­ет­ся предо­ста­точ­но симп­то­мов, что­бы сде­лать эту новую ситу­а­цию и ее ужас реаль­ны­ми в гла­зах Нео. Подоб­но немно­го мрач­но­му цве­ту, кото­рый сопро­вож­да­ет весь фильм как сво­е­го рода лейт­мо­тив Реаль­но­го, или визу­аль­ной наход­ке «Пере­за­груз­ки», кото­рую «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на» отме­ча­ет, при этом не дово­дя тол­ко­ва­ние до кон­ца: «Кло­ны и близ­не­цы в целом зани­ма­ют важ­ное место в филь­ме. Вме­сто того, что­бы искать сим­во­лизм двой­ни­ка или близ­неч­но­сти, мы видим в этом эффек­тив­ную иллю­стра­цию циф­ро­во­го мира»¹⁹.

Мы видим в этом под­лин­ность прак­ти­ки, в кото­рой осу­ществ­ля­ет­ся нечто уни­каль­ное, что отсут­ству­ет в явном дис­кур­се или в смыс­ле, кото­рый он выдви­га­ет на пер­вый план, но что под­дер­жи­ва­ет с ним согла­со­ван­ность, кото­рую не-фило­со­фия обо­зна­ча­ет тер­ми­ном «Виде­ние-в-Еди­ном»²⁰. Все про­ис­хо­дит так, как буд­то филь­му уда­ет­ся отра­зить (и учесть) момент не-кон­си­стент­но­сти (non-consistance), кото­рый фик­си­ру­ет не-фило­со­фия, отку­да выте­ка­ет невоз­мож­ность, пред­пи­сан­ная Реаль­ным и его ради­каль­ной апри­ор­но­стью: не про­из­ве­сти репре­зен­та­цию того, что по пра­ву невоз­мож­но пред­ста­вить, но испол­нить его. Как если бы Мат­ри­ца ува­жа­ла ту акси­о­ма­ти­ку фор­мы, что под­ра­зу­ме­ва­ет не-фило­соф­ская кри­ти­ка фило­со­фии, до сих пор рас­смат­ри­ва­е­мой как модель зна­ния или раци­о­наль­но­сти: делать то, что она гово­рит, а не толь­ко про­го­ва­ри­вать то, что она дела­ет. Как если бы Мат­ри­ца дово­ди­ла свою согла­со­ван­ность до того, что адап­ти­ру­ет свою фор­му к раз­лич­ным сте­пе­ням кон­си­стен­ции или детер­ми­на­ции «Реаль­но­го», о кото­ром она посто­ян­но гово­рит, ува­жая реша­ю­щую нюан­си­ров­ку меж­ду ради­каль­ным Реаль­ным-Еди­ным не-фило­со­фии и Реаль­ным-Еди­ным в дру­гом смыс­ле, циф­ро­вом — фило­соф­ском. Здесь мы стал­ки­ва­ем­ся с вопро­сом: может ли интер­пре­та­ция этих раз­лич­ных, столь незна­чи­тель­ных аспек­тов — ни один из кото­рых не явля­ет­ся доста­точ­ным — как симп­то­мов не-фило­соф­ской инту­и­ции опи­рать­ся (так­же) на дока­зан­ное созна­ние интер­на­ли­зо­ван­но­го и, сле­до­ва­тель­но, при­ня­то­го Мат­ри­цей сти­ля, наме­рен­но вклю­ча­ю­ще­го это новое отно­ше­ние фор­мы и содер­жа­ния, кото­рое мы назы­ва­ем «в‑Едином»? Сов­па­дая с явным отка­зом от дру­го­го, фило­соф­ско­го сти­ля, вос­при­ни­ма­е­мо­го как их вза­им­ное под­чи­не­ние, не пред­став­ля­ет ли Мат­ри­ца собой нечто боль­шее, чем огра­ни­чен­ное оспа­ри­ва­ние про­стой моде­ли мыш­ле­ния: защи­ту про­тив фило­со­фии, рас­ши­рен­ной до «Сти­ля» (зна­ния), свя­зан­ную с осо­бой фор­мой — защи­ту не-фило­соф­скую? Дру­ги­ми сло­ва­ми, при­над­ле­жит ли это уди­ви­тель­ное сов­па­де­ние фор­мы и ано­ним­но­го содер­жа­ния, кото­рое пере­ста­ет быть тако­вым толь­ко бла­го­да­ря сво­ей свя­зи с нашей гипо­те­зой, самой Мат­ри­це и ее внут­рен­ней согла­со­ван­но­сти — по край­ней мере, по умол­ча­нию — или же это про­сто нар­цис­си­че­ская гал­лю­ци­на­ция или даже случайность?

Имен­но в этом дру­гом аспек­те филь­ма Мат­ри­ца так­же совер­ша­ет подвиг бла­го­да­ря кине­ма­то­гра­фи­че­ским реше­ни­ям, кото­рые, по всей веро­ят­но­сти, не были пред­пи­са­ны в исклю­чи­тель­ной фор­ме и кото­рые, воз­мож­но, нам сто­и­ло бы интер­пре­ти­ро­вать как новые симп­то­мы инту­и­ции, так­же не-фило­соф­ской по сво­ей фор­ме. Если, конеч­но, мы поз­во­лим им про­зву­чать вме­сте, как поз­во­ля­ет нам это сде­лать нераз­де­ли­мое про­стран­ство, кото­рым явля­ет­ся Про­из­ве­де­ние (Искус­ства). Мат­ри­ца пре­одо­ле­ва­ет эту кон­крет­ную труд­ность, что созда­ет экран, что­бы за пре­де­ла­ми язы­ка и его абстракт­ных изги­бов, его тео­ре­ти­че­ских зна­ков пре­пи­на­ния или ско­бок рас­крыть Реаль­ное, жела­е­мое фило­со­фи­ей, но пони­ма­е­мое не-фило­соф­ски как ради­каль­ная апри­ор­ная Иден­тич­ность вся­кой репре­зен­та­ции. Вачов­ски поверг­ли нас в дрожь — настоль­ко сме­лым казал­ся нам их замы­сел. Экран рис­ко­вал све­сти на один уро­вень раз­лич­ные слои филь­ма, пре­об­ра­зо­ван­ные для его соб­ствен­ных нужд в места (Зион, Город Машин, место тран­зи­та, где Нео ожи­да­ет поезд, белая ком­на­та, где он встре­ча­ет Архи­тек­то­ра, ресто­ран Меро­вин­ге­на), сим­во­ли­че­ски соеди­нен­ные «раз­лич­ны­ми уров­ня­ми шиф­ро­ва­ния» (зеле­ный код, золо­той код)²¹. Одна­ко Мат­ри­ца дает в дру­гих местах — как мы пыта­лись пока­зать — доста­точ­но при­зна­ков дру­го­го пони­ма­ния, что­бы вырвать гипо­те­зу из про­сто­ты плос­кой топо­ло­гии и при­оста­но­вить непра­во­мер­ную фруст­ра­цию мета­фи­зи­ков, «кото­рые ожи­да­ли най­ти в ней отра­жен­ную в обра­зах некон­си­стен­цию мира или инси­стен­цию в нем того, что в прин­ци­пе усколь­за­ет от любой репре­зен­та­ции»²².

В пер­вом эпи­зо­де Мор­фе­ус учит Нео: «Дело не в том, „где“, вопрос в том, „когда“». Если соот­не­сти с этой акси­о­мой смысл или функ­цию раз­лич­ных мест, воз­мож­но, в надеж­де соста­вить кар­ту, доста­точ­ную для визу­а­ли­за­ции и пони­ма­ния этой стран­ной все­лен­ной в целом, то имен­но от тако­го сти­ля пред­став­ле­ния фильм застав­ля­ет нас отка­зать­ся. Мат­ри­ца ни в коем слу­чае не поз­во­ля­ет ста­би­ли­зи­ро­вать общее виде­ние сво­е­го соб­ствен­но­го деко­ра, ни даже отрезв­ля­ю­щий образ мат­ри­цы и ее точ­но­го функ­ци­о­ни­ро­ва­ния, отра­жа­ю­щий все ее потай­ные две­ри и сек­рет­ные меха­низ­мы, рав­но как и не поз­во­ля­ет Нео кон­со­ли­ди­ро­вать зна­ния. Но такая невоз­мож­ность состав­ля­ет огра­ни­че­ние или пре­пят­ствие толь­ко с точ­ки зре­ния дру­гой пози­ции, к кото­рой Нео посто­ян­но воз­вра­ща­ет­ся, от кото­рой отво­ра­чи­ва­ет­ся и от кото­рой он осво­бож­да­ет­ся: фило­соф­ской пози­ции, или Репре­зен­та­ции. В том же духе, несо­мнен­но, были бы воз­мож­ны и дру­гие вари­ан­ты реа­ли­за­ции, харак­тер­ные для сти­ля, кото­рый Мат­ри­ца, похо­же, отвер­га­ет: пока­зать эти два мира по отдель­но­сти, немно­го задер­жать­ся на них, при­дать им очер­та­ния, фор­му обще­ства или циви­ли­за­ции. Точ­но так же фильм ухо­дит от соблаз­на хэп­пи-энда или апо­ка­лип­си­са, т.е. от пред­став­ле­ния «ново­го мира», о кото­ром меч­та­ет Мор­фе­ус, но дает себе сред­ства для сво­е­го неопре­де­лен­но­го фина­ла. Мат­ри­ца при­дер­жи­ва­ет­ся ради­каль­ной уто­пии, т.е. «ниже» фило­соф­ско­го иде­а­ла, ядром кото­ро­го она явля­ет­ся в чистом, без­фор­мен­ном, нере­флек­сив­ном (irréfléchi) виде.

И вновь сов­па­де­ние — имен­но на эту-то пре­гра­ду и наты­ка­ет­ся «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на»!.. Сбор­ник закан­чи­ва­ет­ся абсурд­ной, частич­но осо­знан­ной про­ек­ци­ей, с помо­щью кото­рой пыта­ет­ся спра­вить­ся с риском, воз­ни­ка­ю­щим из-за све­де­ния три­ло­гии до пер­вых одно­го-двух эпи­зо­дов²³ в соче­та­нии с иску­ше­ни­ем все же овла­деть ее смыс­лом. И тогда про­ис­хо­дит нечто стран­ное. Все про­ис­хо­дит так, как буд­то «Мат­ри­ца, фило­соф­ская маши­на» по край­ней мере слу­чай­но реа­ли­зу­ет нашу рас­ши­рен­ную гипо­те­зу о фило­со­фии и ее пре­де­лах посред­ством неудач­ной интер­пре­та­ции, в кото­рой мы видим воз­мож­ность сфор­ми­ро­вать на ее осно­ве, посколь­ку она дела­ет нашу гипо­те­зу прав­до­по­доб­ной, кри­ти­ку Мат­ри­цы, избе­гая той субъ­ек­тив­но­сти, кото­рую пред­по­ла­га­ло имен­но втор­же­ние нашей пози­ции в ее все­лен­ную. До такой сте­пе­ни, что воз­ни­ка­ет вопрос: что бы про­изо­шло, если бы кол­лек­тив, под­пи­сав­ший эту кни­гу, дождал­ся окон­ча­ния три­ло­гии, что­бы истол­ко­вать ее и выска­зать­ся о ее зна­че­нии? Афа­зия? Уход в мол­чан­ку? Как он сего­дня, сре­ди про­че­го²⁴, отно­сит­ся к этой откры­то­сти фина­ла, кото­рая про­ти­во­ре­чит тому, что, по их соб­ствен­ным сло­вам, каза­лось предрешенным:

Какие выво­ды мож­но сде­лать из этих тре­вож­ных парал­ле­лей? Неко­то­рые пред­ска­за­ния настоль­ко вер­ны, что почти бес­смыс­лен­но ждать тре­тьей части: в «Рево­лю­ции» Нео будут помо­гать оча­ро­ва­тель­ные малень­кие пуши­стые зверь­ки, он узна­ет, что Три­ни­ти — его сест­ра, а в финаль­ной дуэ­ли с Вер­хов­ной Маши­ной в послед­ний момент его спа­сет его отец, Архи­тек­тор мат­ри­цы…⁵

Юмор, без­услов­но, пред­по­ла­га­ет, что эту про­ек­цию сле­ду­ет читать как гипер­бо­ли­за­цию, не при­ни­мая сло­ва авто­ров бук­валь­но. Но что имен­но они паро­ди­ру­ют в сво­ей дву­смыс­лен­ной кон­форм­но­сти, отно­ся­щей­ся к тому, что они счи­та­ют фило­соф­ски при­ем­ле­мым фина­лом, пред­ска­зу­е­мым по это­му кри­те­рию? Фор­му, свя­зан­ная с иде­аль­ным фина­лом, искус­ствен­но мате­ри­а­ли­зо­ван­ным бла­го­да­ря под­держ­ке бес­по­лез­ной гене­а­ло­гии, воз­мож­но, ими­та­ции Мари­во или Молье­ра, и появ­ле­ни­ем досе­ле не извест­ной «Вер­хов­ной Маши­ны». То есть: про­из­воль­ную, чрез­мер­ную фор­му, кото­рая пред­по­ла­га­ет­ся необ­хо­ди­мой исхо­дя из веры или рефлек­са, без вооб­ра­же­ния и без raison d’être. Это фан­тазм об эпи­ло­ге, про­дол­же­нии, испол­ня­ю­щем финал без абсо­лют­ной побе­ды или три­ум­фа, кото­рый, как пред­по­ла­га­ет­ся, остав­ля­ет у нас ощу­ще­ние неза­вер­шен­но­сти. Мат­ри­ца, напро­тив, выдви­га­ет гипо­те­зу об этой само­до­ста­точ­но­сти или само­до­воль­стве и, неза­ви­си­мо от того, разо­ча­ро­вы­ва­ет она нас или нет, тео­ре­ти­че­ски при­оста­нав­ли­ва­ет это чув­ство сво­ей согла­со­ван­но­стью и пре­де­лом, кото­рый она уста­нав­ли­ва­ет еще в кон­це пер­во­го эпизода:

Я не знаю, каким будет буду­щее. Я здесь не затем, что­бы ска­зать, кто же все-таки побе­дит. Я здесь для того, что­бы ска­зать вам, как все долж­но начаться.

В Мат­ри­це нет ника­ких при­чин услож­нять ее финал фор­мой или заклю­че­ни­ем, кото­рые ей чуж­ды в силу самой акси­о­мы, кото­рую фильм пере­да­ет через Нео: не име­ет­ся доста­точ­ной при­чи­ны для реше­ния ска­зать «нет» (non). В его зага­доч­ной откры­то­сти не име­ет­ся ника­кой кокет­ли­во­сти, ника­ко­го удер­жа­ния гипо­те­ти­че­ско­го скры­то­го смыс­ла, толь­ко при­гла­ше­ние к раз­мыш­ле­нию; и в дан­ном кон­тек­сте пред­по­ло­же­ние обрат­но­го — симп­том ожи­да­ния, про­ти­во­ре­ча­ще­го осталь­ной части филь­ма. Симп­том фило­соф­ский в том смыс­ле, кото­рый Мат­ри­ца не объ­яс­ня­ет как тако­вой, но, воз­мож­но, наме­ка­ет на него, при­да­вая Сми­ту — к наше­му удив­ле­нию, опи­сан­но­му как «самая зага­доч­ная фигу­ра Мат­ри­цы»²⁵, — несо­мнен­но иро­ни­че­ское зна­че­ние: сим­во­ли­че­ское и ано­ним­ное соб­ствен­ное имя вся­ко­го фило­со­фа²⁶, про­сто рас­смат­ри­ва­е­мое в его отно­ше­нии к Нео и мат­ри­це. То есть это функ­ция и раз­ли­чие. Но если Смит не выжи­ва­ет бла­го­да­ря силе, кото­рую мат­ри­ца дает Нео (убить, уби­вая через него), и если этот сце­нар­ный выбор был дей­стви­тель­но «неиз­беж­ным», то как фило­соф­ски при­нять такой исход? И преж­де все­го: как спо­кой­но вос­при­нять Хиро­си­му без ката­стро­фы, кото­рую, по наше­му мне­нию, Мат­ри­ца дей­стви­тель­но спо­соб­на про­из­ве­сти в фило­со­фии? Если толь­ко она не явля­ет­ся, как пред­по­ла­га­ет Архи­тек­тор в «Пере­за­груз­ке», «гото­вой к столк­но­ве­нию с дру­ги­ми уров­ня­ми выжи­ва­ния»?.. Несо­мнен­но, было бы луч­ше выбрать мол­ча­ние, чем сме­лость, и поки­нуть — в поль­зу более скром­но­го — стро­го фило­соф­ское поле (terrain) этой проекции.

Мат­ри­ца не дает нам ника­ких под­ска­зок, поз­во­ля­ю­щих пред­по­ло­жить ее окон­ча­тель­ную резо­лю­цию: она посте­пен­но рас­кры­ва­ет клю­чи к сво­ей акси­о­ма­ти­ке, впо­след­ствии вво­дя в дей­ствие новых пер­со­на­жей и новые места, что поз­во­ля­ет раз­ре­шить ее сце­на­рий толь­ко в режи­ме реаль­но­го вре­ме­ни²⁷. В соот­вет­ствии с ради­каль­ным сти­лем саспен­са, кото­рый ни в коем слу­чае не поз­во­ля­ет пред­ви­деть раз­вяз­ку филь­ма, тре­буя при этом нераз­рыв­но­го и не изби­ра­тель­но­го вни­ма­ния к тому, что он гово­рит здесь и дела­ет там, нераз­дель­но, в рам­ках одно­го и того же насто­я­ще­го. Имен­но такие пози­цию и взгляд, такой ради­каль­ный ска­чок пред­по­ла­га­ет Мат­ри­ца для сво­е­го соб­ствен­но­го пони­ма­ния, пото­му что она начи­на­ет с того, что при­ме­ня­ет их к себе. Рабо­тая в этом режи­ме и поз­во­ляя зри­те­лю отож­де­ствить­ся с Нео не бла­го­да­ря какой-то тай­ной и субъ­ек­тив­ной, слу­чай­но кон­тро­ли­ру­е­мой бли­зо­сти, а бла­го­да­ря этой бес­пре­це­дент­ной ситу­а­ции: мы ни в какой момент не зна­ем ни боль­ше, ни мень­ше о функ­ци­о­ни­ро­ва­нии мат­ри­цы, чем зна­ет сам Нео. Таким обра­зом, Мат­ри­ца сама по себе осу­ществ­ля­ет пере­ход тако­го рода, навя­зы­вая сце­на­рию дру­гой тип пони­ма­ния и раз­ре­ше­ния, сосре­до­то­чи­ва­ясь на про­сто­те сво­ей реаль­ной или пер­во­на­чаль­ной став­ки: на кон­це пора­бо­ще­ния, под­чи­не­ния. С это­го момен­та речь идет уже не о том, дей­стви­тель­но ли мы нахо­дим­ся в мат­ри­це, кон­тро­ли­ру­ет ли она нас, гал­лю­ци­ни­ру­ем ли мы, а о том, что­бы отло­жить каф­ки­ан­ское иску­ше­ние, кото­рое под­ра­зу­ме­ва­ет этот вопрос без отве­та. Сво­е­го рода ста­тус-кво, чей дра­ма­тизм для разу­ма, а не для мыс­ли, с само­го нача­ла фор­му­ли­ру­ет Мор­фе­ус в пер­вом эпизоде:

Тебе сни­лись кош­ма­ры, Нео, казав­ши­е­ся потом более реаль­ны­ми, чем сама реаль­ность? Если бы ты не смог проснуть­ся от тако­го сна, то как бы ты отли­чил мир грез от мира яви?

Это­му вто­рит дру­гой диа­лог меж­ду Нео и Пифи­ей в филь­ме «Пере­за­груз­ка», раз­ве­и­ва­ю­щий ту же иллю­зию и застав­ля­ю­щий думать ина­че, недиалектически:

НЕО: Тогда вы може­те быть эле­мен­том общей систе­мы и еще одним сред­ством кон­тро­ля. <…> А пото­му мой вопрос вполне логи­чен: могу ли я дове­рять вам?

ПИФИЯ: В точ­ку! Это тупик, без сомне­ния. Боль­ше того, я совер­шен­но не соби­ра­юсь помо­гать тебе из него выби­рать­ся. Ищи выход сам.

Речь идет о том, что­бы на мгно­ве­ние сдать­ся, как дела­ет Нео, сво­е­го рода анти­ге­рой, вынуж­ден­ный сми­рить­ся с этой невоз­мож­но­стью²⁸, и при­нять инстинк­тив­ную, нера­ци­о­наль­ную пози­цию, кото­рая из это­го выте­ка­ет, как воз­мож­ный стиль, хотя и без образ­ца, кото­ро­му не соот­вет­ству­ет ника­кая про­грам­ма²⁹. Мат­ри­ца дер­жит­ся Реаль­но­го и его «ску­до­сти», функ­ции, кото­рую она про­сто обо­зна­ча­ет и в кото­рой Нео явля­ет­ся лишь лицом вне вре­ме­ни, пара­док­саль­но соблю­дая обе­ща­ние Мор­фе­уса: «Я пред­ла­гаю тебе лишь истину».

III. СТАВКИ РАСКРЫТИЯ

Гипотеза I: Истины не существует.

«Я пред­ла­гаю тебе лишь исти­ну». Эта фра­за при­вле­ка­ет наше вни­ма­ние по несколь­ким при­чи­нам. Во-пер­вых, тем, что она про­из­не­се­на Мор­фе­усом: тем, кто увле­ка­ет нас в лаби­рин­ты снов (или усып­ля­ет сво­и­ми сло­ва­ми?), но так­же тем, кто при­вя­зан к чистой фор­ме. Кро­ме того, во вре­мя посвя­ще­ния Нео тот же Мор­фе­ус про­сит сво­е­го уче­ни­ка забыть о поня­ти­ях «исти­на» и «ложь». Одна­ко истин­ное — это бук­валь­но то, что соот­вет­ству­ет некой истине, объ­ект или сущее, кото­рое дей­стви­тель­но явля­ет­ся тем, чем оно кажет­ся. В объ­яс­ни­тель­ной речи, кото­рую Мор­фе­ус про­из­но­сит Нео на кораб­ле Наву­хо­до­но­сор, он утвер­жда­ет, что чело­век, рож­ден­ный внут­ри мат­ри­цы, полу­чил спо­соб­ность изме­нять все, что хотел, и что имен­но он пер­вым осво­бо­дил сопро­тив­лен­цев. Этот рас­сказ в фор­ме леген­ды напо­ми­на­ет нам мифы о созда­нии вели­ких циви­ли­за­ций, а так­же ряд фило­соф­ских рас­суж­де­ний о про­ис­хож­де­нии обще­ствен­но­го дого­во­ра (в част­но­сти, Гобб­са и Рус­со). Нако­нец, филь­мы «Пере­за­груз­ка» и «Рево­лю­ция» пока­зы­ва­ют, что Мор­фе­ус по прав­де не зна­ет, какую роль он игра­ет в функ­ци­о­ни­ро­ва­нии мат­ри­цы. Мор­фе­ус не лжет, но дол­жен при­знать и при­знать­ся само­му себе, что он не зна­ет Исти­ны-с-про­пис­ной и даже, быть может, что само поня­тие Исти­ны не суще­ству­ет, что оно ниче­го не зна­чит, посколь­ку не отра­жа­ет ника­кой кон­крет­ной реаль­но­сти. Таким обра­зом, при­зна­ние сле­по­ты Мор­фе­уса при­гла­ша­ет нас отка­зать­ся от Исти­ны как от окон­ча­тель­но уста­нов­лен­ной досто­вер­но­сти, что­бы отпра­вить­ся в дру­гое место, но в какое?

Еще один пер­со­наж, утвер­жда­ю­щий, что зна­ет исти­ну, — Меро­вин­ген: «Под нашей види­мо­стью рав­но­ве­сия таит­ся исти­на о том, что мы пол­но­стью вышли из-под кон­тро­ля» («Пере­за­груз­ка»). Но дей­стви­тель­но ли Меро­вин­ген про­го­ва­ри­ва­ет то, что хочет ска­зать? Не содер­жит ли его фра­за смысл, от него усколь­за­ю­щий?³⁰ Этот и ряд про­чих эле­мен­тов застав­ля­ют нас пола­гать, буд­то бы Вачов­ски игра­ют с пуб­ли­кой и с дис­ци­пли­ной, кото­рая, раз­ра­ба­ты­вая тео­рию позна­ния, про­воз­гла­ша­ет себя поис­ком Исти­ны: фило­со­фи­ей. Оби­лие отсы­лок и мно­же­ствен­ность уров­ней про­чте­ния³¹ не слу­жат един­ствен­ной цели — подать пуб­ли­ке некие «фило-фаст­фуд» или «поп­корн-мысль», как счи­та­ют иные рез­кие кри­ти­ки³², под пред­ло­гом созда­ния псев­до­ин­тел­лек­ту­аль­но­го бое­ви­ка. Мы дове­ря­ем режис­се­рам куда боль­ше, стре­мясь вырвать­ся из оре­о­ла пре­зри­тель­ных выска­зы­ва­ний, кото­рый окру­жал три­ло­гию. Мы при­ни­ма­ем эту осо­знан­ную пози­цию как из ува­же­ния ко вся­ко­му твор­че­ско­му про­из­ве­де­нию, так и из-за опре­де­лен­ной моти­ва­ции, выте­ка­ю­щей из прак­ти­ки нашей дис­ци­пли­ны, не-фило­со­фии, кото­рая стре­мит­ся не столь­ко при­ни­жать свои объ­ек­ты, мате­ри­а­лы для иссле­до­ва­ния, сколь­ко рас­смат­ри­вать их под опре­де­лен­ным углом зре­ния (Виде­ния-в-Еди­ном), кото­рый дела­ет их частью нас самих, сохра­няя вме­сте с тем их же соб­ствен­ные харак­те­ри­сти­ки и каче­ства. В соот­вет­ствии с этой пози­ци­ей, нам пока­за­лось уди­ви­тель­ным сов­па­де­ние фор­мы и содер­жа­ния филь­ма, стре­мя­ще­го­ся пере­дать одну и ту же идею: поиск неося­за­е­мой и непре­лож­ной Исти­ны тще­тен, не согла­су­ет­ся ни с Реаль­ным, ни с реаль­но­стью, кото­рую мы знаем.

Что каса­ет­ся фор­мы: систе­ма пере­пле­те­ния мифо­ло­ги­че­ских и сим­во­ли­че­ских кодов всех раз­но­вид­но­стей дела­ет невоз­мож­ным появ­ле­ние един­ствен­ной исти­ны о три­ло­гии Мат­ри­ца как про­из­ве­де­нии; мож­но толь­ко выдви­гать гипо­те­зы. Авто­ры утвер­жда­ют, буд­то «всё это пред­на­ме­рен­но». Но сле­ду­ет ли пони­мать утвер­жде­ние так: «Все, что вы смог­ли интер­пре­ти­ро­вать из речей и сим­во­лов филь­мов, неслу­чай­но; мы это под­ра­зу­ме­ва­ли и мы кон­тро­ли­ру­ем смысл того, что вы смог­ли в них про­чи­тать»? Или  же: «То, что вы види­те и истол­ко­вы­ва­е­те, а так­же ваше соб­ствен­ное отно­ше­ние состав­ля­ют еди­ное целое, слу­жа­щее наме­рен­ной общей идее, содер­жа­щей­ся и вызван­ной одно­вре­мен­но содер­жа­ни­ем и фор­мой три­ло­гии»? Фило­со­фы и экзе­ге­ты всех мастей с боль­шей или мень­шей сдер­жан­но­стью или неистов­ством бро­си­лись в сто­ро­ну пер­во­го тези­са, а мы, в силу нашей не-фило­соф­ской пози­ции, поме­ща­ем себя во вто­рое про­стран­ство воз­мож­но­стей, кото­рое откры­ва­ет вто­рая фра­за. Итак, мы выдви­га­ем гипо­те­зу, что имен­но такое без­удерж­ное стрем­ле­ние к зна­нию, про­яв­ля­ю­ще­е­ся в сим­во­ли­че­ской или кон­цеп­ту­аль­ной мане­ре, но все­гда более или менее эзо­те­ри­че­ски, и паро­ди­ру­ют авто­ры. Три­ло­гия поз­во­ля­ет нам мета­фо­ри­че­ски уви­деть, что, как гово­рит совет­ник Гаман в «Пере­за­груз­ке», «здесь не на что смот­реть… всё уже вид­но»: все более или менее фило­соф­ские при­тя­за­ния на Исти­ну необос­но­ван­ны. Парадокс?

По сути: сло­ва Меро­вин­ге­на, кото­рые мы про­ци­ти­ро­ва­ли, пере­кли­ка­ют­ся со сло­ва­ми Три­ни­ти в «Мат­ри­це». Нео, вер­нув­шись в мат­ри­цу в пер­вый раз, удив­ля­ет­ся тому, как мно­го вос­по­ми­на­ний оста­лось у него о сво­ей «жиз­ни». «Одна­ко ни одно из них не явля­ет­ся прав­дой. Что это зна­чит?», — удив­ля­ет­ся Нео. Ответ Три­ни­ти, дан­ный ею без коле­ба­ний, удив­ля­ет нас на этом эта­пе: «Это зна­чит, что мат­ри­ца ниче­го не зна­ет о том, кто мы есть». «А Пифия зна­ет об этом?», — спра­ши­ва­ет Нео. «Это дру­гое», — отве­ча­ет Три­ни­ти. На этом эта­пе три­ло­гии мы не узна­ем ниче­го боль­ше. Одна­ко про­бле­ма исти­ны уже постав­ле­на: пер­со­на­жи погло­ще­ны отно­ше­ни­я­ми с систе­мой, кото­рая их пора­бо­ща­ет, и тем не менее эта систе­ма, кажет­ся, в конеч­ном сче­те ниче­го о них не зна­ет реаль­но. Т.е. отно­ше­ния (в дан­ном слу­чае крайне кон­фликт­ные) меж­ду Чело­ве­ком и Систе­мой не замы­ка­ют­ся в кру­ге совер­шен­но­го вза­им­но­го позна­ния, кото­рое может быть свя­за­но с суще­ство­ва­ни­ем или воз­мож­но­стью обре­те­ния какой-либо исти­ны. Оста­ет­ся неяс­ным эле­мент, опре­де­ля­ю­щий и дела­ю­щий эти отно­ше­ния одно­сто­рон­ни­ми: Реаль­ное, усколь­за­ю­щее как от людей, так и от машин. Реаль­ное Послед­ней-Инстан­ции, не-фило­соф­ское Реаль­ное, кото­рое обо­зна­ча­ет, что реаль­ная Иден­тич­ность людей и машин, а тем более их отно­ше­ний, непо­зна­ва­е­ма. Имен­но в этом кон­тек­сте мы пони­ма­ем сце­ну, в кото­рой Нео встре­ча­ет у Пифии «Дру­го­го кан­ди­да­та» (на роль Избран­но­го), ребен­ка с ложкой:

РЕБЕНОК: Луч­ше попро­буй уяс­нить истину.

НЕО: Какую истину?

РЕБЕНОК: Что лож­ки нет. Лож­ки не суще­ству­ет. Дело не в лож­ке; не она гнет­ся, а толь­ко ее отра­же­ние в тебе.

Уяс­нить исти­ну, тон­кая фор­му­ла… Может быть поня­та дво­я­ко: либо как «выве­сти прав­ду на свет», либо как «взо­рвать Идею Исти­ны». Реаль­ное раз­ры­ва­ет Исти­ну как поня­тие, ведь все, что мы можем уви­деть, — лишь ее отра­же­ние во всех мате­ри­аль­ных объ­ек­тах, во всех чело­ве­че­ских субъ­ек­тах. Реаль­ность, наша реаль­ность явля­ет­ся лишь отра­же­ни­ем нашей реаль­ной Иден­тич­но­сти, оста­ю­щей­ся для нас частич­но недо­ступ­ной. Един­ствен­ное, что мы можем сде­лать в отно­ше­нии суще­ство­ва­ния, заклю­ча­ет­ся, как ни пара­док­саль­но, в том, что­бы отка­зать­ся от попы­ток его кон­тро­ли­ро­вать, рас­смат­ри­вая его с дру­гой точ­ки зре­ния: с точ­ки зре­ния невоз­мож­но­сти абсо­лют­но­го знания.

Что же может знать Пифия? То, что гово­рит этот пер­со­наж, игра­ю­щий важ­ную роль в повест­во­ва­нии, не явля­ет­ся выска­зы­ва­ни­ем какой-либо исти­ны, несмот­ря на зна­че­ние ее име­ни³³. Пифия, как утвер­жда­ют Мор­фе­ус («Мат­ри­ца»), а затем и Нио­ба («Рево­лю­ция»), «гово­рит толь­ко то, что нуж­но услы­шать». Стран­ная Пифия, назван­ная так пер­со­на­жа­ми, кото­рые, по-види­мо­му, осо­зна­ют, что это имя не отра­жа­ет ее реаль­ную функ­цию. Одна­ко Пифия гово­рит, опи­ра­ясь на опре­де­лен­ную ком­пе­тен­цию в прак­ти­ке систе­мы. Если она и обла­да­ет зна­ни­ем, то это не зна­ние буду­ще­го в смыс­ле про­ро­че­ства, верой в кото­рое, как ни пара­док­саль­но, зло­упо­треб­ля­ет Мор­фе­ус. Зна­ние Пифии не явля­ет­ся Исти­ной; оно, по-види­мо­му, отно­сит­ся к прак­ти­ке чело­ве­ко-машин­ных отно­ше­ний в рам­ках систе­мы. Эта жен­щи­на (что, кста­ти, тоже важ­но) пред­ла­га­ет воз­мож­ные вари­ан­ты, игра­ет на потен­ци­а­ле того, кто доб­ро­воль­но при­хо­дит к ней за кон­суль­та­ци­ей. Она не гово­рит, что сбу­дет­ся или долж­но сбыть­ся, а дает воз­мож­ность поду­мать о целом ряде воз­мож­но­стей, кото­рые могут дохо­дить до пол­но­го про­ти­во­ре­чия. Так, когда Нео впер­вые при­хо­дит к ней, она гово­рит ему, что он не Избран­ный, и все же утвер­жда­ет, что у него есть сила и что его судь­ба — спа­сти мир… Разу­ме­ет­ся, Нео ухо­дит оше­лом­лен­ный. Что же ему думать? Да, Пифия дает воз­мож­ность думать, поз­во­ля­ет людям мыс­лить и выби­рать свой путь, в отли­чие от Аген­та Сми­та, кото­рый про­воз­гла­ша­ет Мор­фе­усу («Мат­ри­ца»): «Мы дума­ем за вас!». Пифия не вме­ши­ва­ет­ся в это, хотя в «Пере­за­груз­ке» мы узна­ем, что она не чело­век, а, подоб­но Сми­ту и Меро­вин­ге­ну, изгнан­ная про­грам­ма. И если она это­го не дела­ет, то толь­ко пото­му, что выбра­ла вести себя в соот­вет­ствии с тем, что зна­ет о «чело­ве­че­ской пси­хи­ке» (по сло­вам Архи­тек­то­ра в «Пере­за­груз­ке»), что­бы помочь людям в войне. Настро­ен­ная как про­грам­ма на служ­бе Систе­мы, она тем не менее реши­ла отверг­нуть эту исход­ную настрой­ку, что­бы пой­ти по неиз­вест­ным путям, отпра­вить­ся в при­клю­че­ние Реаль­но­го. Эта воз­мож­ность отре­шен­но­сти, изме­не­ния настро­ек функ­ций, это пустое про­стран­ство, кото­рое мож­но занять в любой момент, эта узкая дверь, через кото­рую все­гда мож­но прой­ти, что­бы боль­ше не воз­вра­щать­ся, — вот что вопло­ща­ет пер­со­наж Пифии. Она явля­ет­ся для повест­во­ва­ния, но и для нас тоже, типич­ным при­ме­ром того, как появ­ле­ние неиз­вест­но­го в мат­ри­це может вызвать новое состо­я­ние, кото­рое невоз­мож­но пред­ска­зать. Дан­ное-без-дан­но­сти, кото­рое порож­да­ет зара­нее непред­ска­зу­е­мые эффек­ты. Если воз­вра­ще­ние к состо­я­нию рав­но­ве­сия и про­ис­хо­дит, оно нико­гда не быва­ет таким же, как рань­ше, и даже малей­шая вари­а­ция, кото­рая отсю­да сле­ду­ет, может сбро­сить набор пара­мет­ров систе­мы или даже всю систе­му в целом. Точ­но так же три­ло­гия застав­ля­ет заду­мать­ся и вызы­ва­ет вопро­сы на любом уровне про­чте­ния филь­ма, что не может быть бес­цель­ным. Но эта цель нам неиз­вест­на и не может быть пол­но­стью кон­тро­ли­ро­ва­на. Даже вли­я­ние филь­ма на зри­те­лей непред­ска­зу­е­мо³⁴. Подоб­но Нео, кото­рый дей­ству­ет в послед­нюю оче­редь, гово­ря себе — воз­мож­но, — что его дей­ствия могут изме­нить ход собы­тий, авто­ры созда­ют вол­ну, послед­ствия кото­рой для зри­те­лей неиз­вест­ны. Но имен­но эта вол­на, в любом слу­чае, пре­вра­ща­ет про­стых зри­те­лей-реци­пи­ен­тов в акто­ров, или дей­ству­ю­щих лиц, и изме­ня­ет пси­хо­ло­ги­че­ский гори­зонт даже без их ведо­ма. И здесь сно­ва соот­но­ше­ние меж­ду тема­ти­че­ским содер­жа­ни­ем три­ло­гии и кон­крет­ны­ми эффек­та­ми, вызван­ны­ми филь­мом, не пере­ста­ет нас удивлять.

Гипотеза 2: Сознание Реального существует только в признании границ нашего знания, в принятии хаоса и страха, который он порождает.

В кажу­щем­ся замкну­тым и закры­тым мире мат­ри­цы откры­тие воз­мож­но­го, а тем более любая попыт­ка под­ры­ва кажут­ся немыс­ли­мы­ми. И все же Мор­фе­ус (в «Пере­за­груз­ке»), а затем Нио­ба (в «Рево­лю­ции») заяв­ля­ют: «Что-то в этом мире нико­гда не изме­нит­ся, но есть и вещи, кото­рые меня­ют­ся» («К сча­стью для нас», — добав­ля­ет Нио­ба). Если вос­при­ни­мать фра­зу бук­валь­но, она может вызвать улыб­ку. Но если при­смот­реть­ся повни­ма­тель­нее, то в кон­тек­сте, о кото­ром мы толь­ко что гово­ри­ли, ее наив­ная про­сто­та пре­вра­ща­ет­ся в гораз­до более тон­кое выра­же­ние прак­ти­че­ско­го зна­ния систе­мы, воз­мож­но, еще инту­и­тив­но­го, но проч­но уко­ре­нив­ше­го­ся в созна­нии тех, кто пыта­ет­ся выжить в ее пре­де­лах. Исто­ри­че­ское объ­яс­не­ние откры­то­сти к пере­ме­нам дает нам Архи­тек­тор в «Пере­за­груз­ке»:

АРХИТЕКТОР: Пер­вая Мат­ри­ца, кото­рую я создал, была про­из­ве­де­ни­ем искус­ства, совер­шен­ством. Ее три­умф срав­ним лишь с ее мону­мен­таль­ным кра­хом. Теперь мне оче­вид­но, что неиз­беж­ность это­го кра­ха явля­ет­ся след­стви­ем несо­вер­шен­ства чело­ве­че­ско­го инди­ви­ду­у­ма. Я изу­чил вашу исто­рию и внес изме­не­ния, точ­нее отра­зив посто­ян­ную измен­чи­вость чело­ве­че­ских поро­ков. И тем не менее после­до­ва­ла неуда­ча. Я при­шел к выво­ду, что виной все­му мой интел­лект, а воз­мож­но, мое чрез­мер­ное стрем­ле­ние ко все­му гар­мо­нич­но­му. Най­ти реше­ние мне помог­ла про­грам­ма инту­и­тив­но­го типа, спе­ци­аль­но создан­ная для изу­че­ния опре­де­лен­ных сто­рон чело­ве­че­ской души. Меня мож­но назвать отцом Мат­ри­цы, а ее — без пре­уве­ли­че­ния — матерью.

НЕО: Пифия.

АРХИТЕКТОР: Умо­ляю. Суть этой про­грам­мы в сле­ду­ю­щем. Почти 99% испы­ту­е­мых при­ни­ма­ли пра­ви­ла игры, если им дава­лось пра­во выбо­ра, несмот­ря на то, что выбор суще­ство­вал лишь у них в под­со­зна­нии. Новый алго­ритм содер­жал в себе фун­да­мен­таль­ный дефект, и он при­вел к воз­ник­но­ве­нию ново­го систем­но­го про­ти­во­ре­чия, что мог­ло угро­жать суще­ство­ва­нию систе­мы в целом. То есть те, кто все-таки не пове­рил про­грам­ме, прав­да, их было мень­шин­ство, мог­ли, пусти я дело на само­тек, при­ве­сти к катастрофе.

Пифия, таким обра­зом, суме­ла убе­дить Архи­тек­то­ра допу­стить в систе­му эту «ано­ма­лию», воз­мож­ность выбо­ра, — под пред­ло­гом того, что под­дан­ные луч­ше при­мут про­грам­му. Она про­ник­ла с потен­ци­а­лом изме­не­ний в серд­це­ви­ну мира, кото­рый рис­ку­ет всем из-за это­го при­сут­ствия. Так, Пифия смог­ла пере­дать часть сво­их зна­ний в созна­ние людей, явно или неяв­но, взяв на себя двой­ствен­ную роль, кото­рую Архи­тек­тор в кон­це «Рево­лю­ции» назвал «опас­ной игрой». Тем самым она окон­ча­тель­но изме­ни­ла базо­вые мат­рич­ные настрой­ки, пре­вра­тив функ­цию людей — и в част­но­сти функ­цию Избран­но­го — в потен­ци­аль­ную мис­сию, т.е. в осо­зна­ние смыс­ла и цели их суще­ство­ва­ния. То, что Пифия теперь явля­ет­ся хозяй­кой игры без ведо­ма Архи­тек­то­ра, под­твер­жда­ет­ся ее сло­ва­ми в нача­ле «Рево­лю­ции»: она сооб­ща­ет Нео, что ему нуж­но вер­нуть­ся к Источ­ни­ку, давая ему понять, что раз­го­вор с Архи­тек­то­ром состо­ял­ся не в том месте, куда он дол­жен в конеч­ном ито­ге отпра­вить­ся. Что это был лишь про­ме­жу­точ­ный этап, а не конеч­ная цель. Затем она упо­ми­на­ет Архи­тек­то­ра сле­ду­ю­щи­ми сло­ва­ми: «Его цель — сба­лан­си­ро­вать Вели­кое Урав­не­ние, но понять выбор он от при­ро­ды не может; он пони­ма­ет толь­ко переменные».

Сба­лан­си­ро­вать Вели­кое Урав­не­ние — тако­ва была цель фило­со­фии на про­тя­же­нии 2500 лет. Заста­вить думать о поряд­ке, направ­лять изме­не­ния. Фило­со­фия нена­ви­дит хаос; будучи мыш­ле­ни­ем кос­мо­са, все­ми сво­и­ми сила­ми она оттал­ки­ва­ет хаос к его гра­ни­цам. Для это­го она при­ни­ма­ет ряд реше­ний, направ­лен­ных на закреп­ле­ние соот­но­ше­ния сил и попыт­ку уста­но­вить орга­ни­зо­ван­ное и устой­чи­вое функ­ци­о­ни­ро­ва­ние обще­ства. Точ­но так же, как архи­тек­тор. И так же, как он, в сво­ем стрем­ле­нии к моно­по­ли­сти­че­ской кон­цеп­ции Мира фило­со­фия по мере сво­их воз­мож­но­стей исклю­ча­ет фено­мен, сти­хий­ное собы­тие, чьим источ­ни­ком может быть любой чело­век. Каж­дый инди­вид может слу­жить источ­ни­ком изме­не­ний в любой систе­ме, пусть даже в мини­маль­ной сте­пе­ни, через выра­же­ние чувств, кото­ры­ми он делит­ся с дру­ги­ми, от про­сто­го бес­по­кой­ства до нена­ви­сти или люб­ви. Любые чело­ве­че­ские отно­ше­ния неиз­беж­но вызы­ва­ют кон­крет­ные след­ствия, кото­рые в конеч­ном ито­ге при­во­дят к цеп­ной реак­ции, по сути сво­ей некон­тро­ли­ру­е­мой. Если фило­со­фия потер­пе­ла неуда­чу в сво­ем стрем­ле­нии создать гар­мо­нич­ный мир для бла­га чело­ве­ка, то это пото­му, что она созна­тель­но заме­ни­ла его, что­бы мыс­лить за него. Не имея воз­мож­но­сти кон­тро­ли­ро­вать все пара­мет­ры, все измен­чи­вые чело­ве­че­ские пере­мен­ные, она каж­дый раз заблуж­да­ет­ся в Иде­а­лизм или Мета­фи­зи­ку, уда­ля­ясь от реаль­но­стей и уж тем более — от Реаль­но­го. Архи­тек­тор пред­ста­ет перед нами как сим­во­ли­че­ская фигу­ра фило­соф­ско­го Стар­шин­ства; с этой точ­ки зре­ния ее мож­но мета­фо­ри­че­ски рас­смат­ри­вать как маши­ну. Если Архи­тек­тор не спо­со­бен понять выбор, то пото­му, что выбор, по сути,  — это откры­тие хао­са, вступ­ле­ние в соот­но­ше­ние сил, при­ро­ду кото­ро­го невоз­мож­но пред­ска­зать зара­нее. Будучи откры­тым для Реаль­но­го, выбор может быть как раци­о­наль­ным, так и пол­но­стью ирра­ци­о­наль­ным, и эта ирра­ци­о­наль­ность немыс­ли­ма для любой систе­мы. Таким обра­зом, брешь, допу­щен­ная Пифи­ей, в дол­го­сроч­ной пер­спек­ти­ве ста­но­вит­ся пре­пят­стви­ем для Архи­тек­то­ра в стрем­ле­нии к абсо­лют­но­му кон­тро­лю. Урав­не­ние отныне долж­но учи­ты­вать неко­то­рые неиз­вест­ные, кото­рые, пре­вы­сив опре­де­лен­ное коли­че­ство, забло­ки­ру­ют его вычис­ли­тель­ные меха­низ­мы, и тогда вся систе­ма ока­жет­ся в опас­но­сти. Тако­ва ситу­а­ция в кон­це филь­ма «Мат­ри­ца», когда Нео при­ни­ма­ет реше­ние лич­но обра­тить­ся к мат­ри­це по телефону:

Я знаю, что вы меня слы­ши­те. Я ощу­щаю ваше при­сут­ствие. Я знаю, что вам страш­но. Вы бои­тесь нас. Вы бои­тесь пере­мен. Я не знаю, каким будет буду­щее. Я здесь не затем, что­бы ска­зать, кто же все-таки побе­дит. Я здесь, что­бы ска­зать вам, как все долж­но начать­ся. Я пове­шу труб­ку. Я пока­жу этим людям то, что вы так скры­ва­е­те от них. Я пока­жу им новый мир, без вас, — мир без зако­нов и дик­та­та, мир без гра­ниц и зана­ве­сов, мир, откры­тый для все­го. И каким он будет в буду­щем, зави­сит толь­ко от вас.

Во вре­мя моно­ло­га Нео на экране ком­пью­те­ра появ­ля­ет­ся над­пись system failure, что озна­ча­ет: мат­ри­ца теперь нахо­дит­ся в режи­ме сбоя. Фак­ти­че­ски Нео обе­ща­ет осво­бо­дить дру­гие созна­ния, что он и сде­ла­ет, а это, в свою оче­редь, при­ве­дет к ново­му состо­я­нию систе­мы. Систе­ма пре­тер­пе­ва­ет бес­пре­це­дент­ные изме­не­ния (на что наме­ка­ет совет­ник Гаман в «Пере­за­груз­ке»), что при­во­дит к раз­ви­тию стра­ха не толь­ко сре­ди людей, кото­рые впо­след­ствии неод­но­крат­но выра­жа­ют его, но и сре­ди машин. Как воз­мож­но, что маши­ны и про­грам­мы, лежа­щие в их осно­ве, могут испы­ты­вать эмо­ции и чув­ства? Ответ дает отец малень­кой Сат­ти (в «Рево­лю­ции») во вре­мя раз­го­во­ра с Нео на ничей­ной зем­ле, на пустой стан­ции мет­ро под назва­ни­ем Мобил-аве­ню: любовь — это все­го лишь сло­во, утвер­жда­ет он, кото­рое под­ра­зу­ме­ва­ет вза­и­мо­дей­ствие. И если про­грам­ма может это чув­ство­вать, то это пото­му, что сло­ва обо­зна­ча­ют роль, функ­цию. Таким обра­зом, страх для людей и для машин не будет оди­на­ко­вым, но смысл это­го сло­ва — пере­во­рот функ­ций, кото­рый оно вызы­ва­ет, — неиз­беж­но улав­ли­ва­ет­ся мат­ри­цей и отра­жа­ет­ся на ее компонентах.

Верить в воз­мож­ность пере­мен — это пер­вое и, воз­мож­но, един­ствен­ное реше­ние, кото­рое могут реаль­но при­нять люди, ока­зав­ши­е­ся в пле­ну систе­мы; реше­ние о Послед­ней-Иден­тич­но­сти: един­ствен­ной и непо­вто­ри­мой дан­но­сти, кото­рая при­да­ет им чело­ве­че­скую иден­тич­ность; реше­ние, не име­ю­щее ниче­го обще­го со спо­со­бом при­ня­тия все­объ­ем­лю­щих реше­ний в рам­ках фило­со­фии или с архе­ти­пи­че­ской мета­фо­рой, кото­рую мы ему при­да­ем в три­ло­гии. Это мини­маль­ное реше­ние ради­каль­но очи­ще­но от любой пред­опре­де­лен­ной цели (τέλος). Ора­кул утвер­жда­ет в нача­ле «Рево­лю­ции»: «Что­бы узнать, пра­ви­лен ли выбор, нуж­но его совер­шить». Это озна­ча­ет, что толь­ко опыт, пере­жи­тое, гово­рит послед­нее сло­во о сде­лан­ном выбо­ре, ничто и никто дру­гой. Затем она добав­ля­ет, обра­ща­ясь к Мор­фе­усу: «Я лишь наде­юсь, что ты раз и навсе­гда решишь пове­рить в меня». Решить верить, сде­лать выбор в поль­зу веры в «гря­ду­щее» (à‑venir), по суще­ству сво­е­му про­ти­во­по­лож­ное пол­ной детер­ми­на­ции, непре­лож­ной веч­но­сти совер­шен­ной систе­мы. Вера в под­ос­но­ве три­ло­гии ради­каль­но отли­ча­ет­ся от рели­ги­оз­ной веры; она отли­ча­ет­ся от веры в Бога, чье тво­ре­ние так­же обре­че­но на совер­шен­ство и неиз­мен­ность. Вера Мат­ри­цы состо­ит из сомне­ний и блуж­да­ний, но преж­де все­го из безум­ной надеж­ды, — тако­ва вера Нео. Реше­ние верить в воз­мож­ность, о кото­рой мы ниче­го не зна­ем в каче­стве Послед­ней-Иден­тич­но­сти, источ­ник зна­ния, кото­рый при­зна­ет свои гра­ни­цы, при­ни­мая незна­ние как огром­ное и непо­сти­жи­мое богат­ство откры­тий, «пото­му что нель­зя уви­деть то, что выхо­дит за рам­ки выбо­ра, кото­рый мы не пони­ма­ем» (Пифия, «Пере­за­груз­ка» и «Рево­лю­ция»). Вот так вот про­сто. Никто, даже про­грам­ма; веро­ят­но, тем более раз­ра­бот­чик систе­мы, будь она фило­соф­ской или нет. Не в этом ли источ­ник Реаль­ной свободы?

Гипотеза 3: Реальная свобода возникает только при появлении неперформативного знания о цели и смысле нашего существования.

«Бес­смыс­ли­ца», — гово­рит коман­ду­ю­щий Локк³⁵, когда вой­на вне­зап­но закан­чи­ва­ет­ся, не дой­дя до реша­ю­ще­го сра­же­ния. Как понять, что оно про­изо­шла в дру­гом месте, по зако­нам и пра­ви­лам, кото­рые Локк не хотел при­зна­вать? То, что ирра­ци­о­наль­ная и потен­ци­аль­но опас­ная вера Мор­фе­уса в конеч­ном ито­ге под­твер­жда­ет­ся собы­ти­я­ми в ущерб неумо­ли­мой раци­о­наль­ной логи­ке, пре­вы­ша­ет спо­соб­но­сти к пони­ма­нию это­го чело­ве­ка, увле­чен­но­го сво­и­ми обя­зан­но­стя­ми, настоль­ко про­ник­ну­то­го сво­им чув­ством дол­га, что это меша­ет ему пра­виль­но оце­ни­вать реаль­ность. Коман­ду­ю­щий Локк не дове­ря­ет нико­му, кро­ме себя само­го, и пола­га­ет­ся толь­ко на соб­ствен­ное суж­де­ние. Явля­ясь про­тив­ни­ком и сопер­ни­ком Мор­фе­уса, он так­же высту­па­ет его про­ти­во­по­лож­но­стью по сво­е­му харак­те­ру. Его выбор моти­ви­ро­ван не верой, а стро­жай­шим ана­ли­зом, и если в конеч­ном ито­ге этот ана­лиз ока­зы­ва­ет­ся более эффек­тив­ным, то пото­му, что (как в слу­чае с Архи­тек­то­ром в отно­ше­нии мат­ри­цы) дан­ные пара­мет­ры зада­чи (lesdonnéesduproblème) и силы, всту­па­ю­щие в игру, ста­но­вят­ся настоль­ко мно­го­чис­лен­ны­ми, что выхо­дят за рам­ки любых рас­че­тов, каки­ми бы мощ­ны­ми они ни были.

Но как мож­но кому-либо дове­рять в таком мире? Имен­но этот вопрос Нео зада­ет Пифии во вре­мя их вто­рой встре­чи (в «Пере­за­груз­ке»):

НЕО: Вы не чело­век, вер­но?.. Я думаю, вы про­грам­ма из мира машин. И Сераф тоже. Тогда вы може­те быть эле­мен­том общей систе­мы и еще одним сред­ством контроля.

ПИФИЯ: Про­дол­жай.

НЕО: А пото­му мой вопрос вполне логи­чен: могу ли я дове­рять вам?

ПИФИЯ: В точ­ку! Это тупик, без сомне­ния. Боль­ше того, я совер­шен­но не соби­ра­юсь помо­гать тебе из него выби­рать­ся. Ищи выход сам. Тебе нуж­но будет само­му решать, при­ни­мать то, что я пред­ло­жу, или отвер­гать. (Про­тя­ги­ва­ет кон­фе­ту) Леде­нец?

НЕО: Вы уже зна­е­те, возь­му ли я его?

ПИФИЯ: По-тво­е­му, это для Пифии удивительно?

НЕО: Но раз вам все извест­но, как я могу за вас выбирать?

ПИФИЯ: Раз­ве ты выби­рать ко мне при­шел? Твой выбор сде­лан. Ты ста­ра­ешь­ся понять, поче­му ты его сде­лал. Я дума­ла, ты уже разо­брал­ся в этом…

Таким обра­зом, что­бы отве­тить на вопрос, Нео дол­жен заме­нить вéде­ние (savoir) ви́дением (voir), перей­дя к дру­го­му спо­со­бу позна­ния, не опи­ра­ю­ще­му­ся на логи­че­ский ана­лиз. Эта сце­на явля­ет­ся важ­ным шагом в его эво­лю­ции, посте­пен­но при­во­дя­щим его к отка­зу от при­выч­ных точек отсче­та и дви­же­нию к вос­при­я­тию, схва­ты­ва­нию мира ино­го поряд­ка, куль­ми­на­ци­ей кото­ро­го ста­но­вит­ся Виде­ние-без-зре­ния, или, гово­ря на не-фило­соф­ском жар­гоне, Виде­ние-в-Еди­ном. В осно­ве это­го пути лежит сущ­ност­ный вопрос о при­чине. После того, как выбор веры сде­лан, что оста­ет­ся? Ожи­да­ние? Во вре­мя их пер­вой встре­чи Пифия ска­за­ла Нео:

У тебя есть сила, но ты чего-то ждешь; кто зна­ет, что будет в сле­ду­ю­щей жиз­ни? Так все­гда бывает.

Ожи­да­ние соб­ствен­ной судь­бы; ожи­да­ние испол­не­ния про­ро­че­ства… Роль Избран­но­го не впи­сы­ва­ет­ся в эту схе­му; Нео очень хоро­шо это пони­мал, когда решил осво­бо­дить Мор­фе­уса, несмот­ря на все полу­чен­ные пре­ду­пре­жде­ния. Когда сде­лан выбор веры, оста­ет­ся вопрос при­чи­ны, вопрос поче­му; эта про­бле­ма­ти­ка вез­де­су­ща в «Пере­за­груз­ке».

Меро­вин­ген так­же дела­ет вопрос при­чи­ны — «что­бы что?» — цен­траль­ным в сво­их рас­суж­де­ни­ях, но уже в инте­ре­сах защи­ты тези­са, про­ти­во­по­лож­но­го тези­су Пифии. ​​Когда Мор­фе­ус, Три­ни­ти и Нео при­хо­дят к нему, что­бы осво­бо­дить Масте­ра Клю­чей, про­ис­хо­дит сле­ду­ю­щий диалог:

МЕРОВИНГЕН: Но при­чи­на, разу­ме­ет­ся, не в этом. Мастер, про­сти­те, лишь инстру­мент, а не конеч­ная цель. То есть, разыс­ки­вая его, вы ище­те сред­ство, что­бы?.. Ну?.. Что? <…> Вы здесь, пото­му что вам так ска­за­ли. Вы толь­ко испол­ня­е­те чужую волю. Так уж устро­ен наш мир! В нем лишь одна посто­ян­ная вели­чи­на и одна неоспо­ри­мая исти­на. Толь­ко она рож­да­ет все явле­ния. Дей­ствие — про­ти­во­дей­ствие. При­чи­на — потом следствие.

МОРФЕУС: Все­гда есть выбор.

МЕРОВИНГЕН: Чушь! Выбор — это иллю­зия, рубеж меж­ду теми, у кого есть власть, и теми, у кого ее нет. <…> За нашей успо­ко­ен­но­стью скры­ва­ет­ся исти­на: мы абсо­лют­но не кон­тро­ли­ру­ем свою жизнь. Не научи­лись еще! След­ствия — от них нет спа­се­ния. Мы навсе­гда их рабы. У нас есть лишь шанс обре­сти согла­сие с миром, научить­ся искать при­чи­ну. При­чи­на. Вот в чем раз­ни­ца меж­ду нами и ими. Вам и мной. Един­ствен­ный источ­ник вла­сти — уме­ние видеть при­чи­ну. И вот вы при­шли ко мне, не видя при­чи­ну, не имея вла­сти. Оче­ред­ное зве­но цепи. Но не бой­тесь. Я знаю вашу испол­ни­тель­ность чужой воли и под­ска­жу вам, что делать даль­ше: воз­вра­щай­тесь! И сло­во в сло­во ска­жи­те сво­ей гадал­ке: я выпью ее вре­мя залпом!

Склон­ность к непо­ви­но­ве­нию, бро­са­ние вызо­ва вла­сти как пер­во­на­чаль­ный выбор — тако­ва была общая моти­ва­ция всех участ­ни­ков сопро­тив­ле­ния. Меро­вин­ген раз­ру­ша­ет этот образ. Он под­твер­жда­ет сомне­ния Нео отно­си­тель­но функ­ци­о­ни­ро­ва­ния систе­мы: дескать, в ней царит абсо­лют­ный кон­троль над все­ми пара­мет­ра­ми, а сво­бо­да — лишь иллю­зия и сред­ство, так­же пред­на­зна­чен­ное для уси­ле­ния машин­ной про­из­во­ди­тель­но­сти. «Вы здесь пото­му, что вам так ска­за­ли»; Нео, кото­рый ранее бесе­до­вал с Пифи­ей, зна­ет, что в этом утвер­жде­нии есть доля исти­ны. И все же вопрос оста­ет­ся преж­ним: кому дове­рять? Ведь из речи Меро­вин­ге­на ясно про­сле­жи­ва­ет­ся холод­ная нена­висть, кото­рую он испы­ты­ва­ет к Пифии. Поче­му он дол­жен ее нена­ви­деть, если у них оди­на­ко­вые цели? В дей­стви­тель­но­сти толь­ко Нео может понять тон­ко­сти этих слов, кото­рые стран­ным обра­зом пере­кли­ка­ют­ся со сло­ва­ми Пифии. И сно­ва вопрос «поче­му», источ­ник мира, надеж­ды и силы. Пока вопрос «поче­му» не решен, дей­ствие оста­ет­ся пустым и без­ре­зуль­тат­ным; а суще­ства под­чи­ня­ют­ся зако­ну при­чин­но­сти, не имея воз­мож­но­сти ему про­ти­во­сто­ять. Одна­ко Пифия утвер­жда­ет: Нео обла­да­ет силой; ему оста­ет­ся толь­ко обна­ру­жить ее в себе, там, где она есть. Отве­тить на этот вопрос само­му себе, для себя. И каж­дый, иду­щий по это­му пути, отве­ча­ет на этот вопрос и за дру­гих — не вме­сто них, а за Еди­ное-Сооб­ще­ство (Communauté-Une), кото­рое они состав­ля­ют. Так, Меро­вин­ген неосо­знан­но посы­ла­ет Нео сооб­ще­ние, кото­рое, несмот­ря на одо­ле­ва­ю­щие его сомне­ния, укреп­ля­ет его в вер­но­сти сво­е­го пути. Ведь есть сила и сила. С одной сто­ро­ны, сила как про­стая спо­соб­ность дей­ство­вать, но мощь кото­рой неоце­ни­ма, если решен вопрос «поче­му», ответ дает смысл и деся­ти­крат­но уси­ли­ва­ет силу дей­ствия. С дру­гой сто­ро­ны, сила как наси­лие, гос­под­ство, кон­троль, под­чи­не­ние дру­гих; вопрос «поче­му» здесь так­же важен, но совсем не в том смыс­ле, в каком он пони­ма­ет­ся в пер­вом зна­че­нии сло­ва: ответ на вопрос «поче­му» здесь пред­по­ла­га­ет зна­ние функ­ции. Меро­вин­ген зна­ет свою функ­цию, ту, кото­рую он выпол­нял как про­грам­ма, и ту, кото­рую он взял на себя после изгна­ния. Но его зна­ние, его виде­ние мат­рич­ной шах­мат­ной дос­ки не выхо­дит за эти рам­ки. Одна­ко его само­до­воль­ство и неуто­ли­мая жаж­да тако­го рода силы как вла­сти ослеп­ля­ют его. Нео же начи­на­ет это пони­мать, и раз­го­во­ры с раз­лич­ны­ми собе­сед­ни­ка­ми в ходе «Пере­за­груз­ки» раз за разом про­дви­га­ют его чуть даль­ше в его Виде­нии. Уже совет­ник Гаман дал ему понять [в бесе­де о меха­низ­мах, обслу­жи­ва­ю­щих жиз­не­де­я­тель­ность Зио­на], что про­бле­ма вла­сти не сво­дит­ся к про­сто­му вопро­су контроля:

СОВЕТНИК ГАМАН: Любо­пыт­но, прав­да? Спо­соб­ность даро­вать жизнь… и лишать ее.

НЕО: Мы тоже это умеем.

ГАМАН: Да, наверное. <…>

НЕО: Но в дан­ном слу­чае мы кон­тро­ли­ру­ем [маши­ны], а не они нас.

ГАМАН: Ну, разу­ме­ет­ся. Куда уж им. Конеч­но, это бре­до­вая мысль. Но поне­во­ле в голо­ву лезет! А что такое — контроль?

НЕО: Мы можем отклю­чить эти маши­ны когда угодно.

ГАМАН: Имен­но! Так и есть. В этом суть кон­тро­ля. Захо­ти мы, раз­не­сём их на куски. <…>

НЕО: То есть, мы и маши­ны нуж­ны друг дру­гу? Вы имен­но это утверждаете?

ГАМАН: Нет, что вы. Что могут утвер­ждать люди наше­го воз­рас­та? Ничего.

НЕО: Поэто­му в Сове­те нет молодых?

ГАМАН: В точку.

НЕО: Что вас бес­по­ко­ит, советник?

ГАМАН: В мире мно­го вещей, мне не понят­ных. Вот маши­на. Она как-то свя­за­на с систе­мой очист­ки воды, и я даже не пред­став­ляю, как она рабо­та­ет. Но мне пре­крас­но извест­но, в чем ее назна­че­ние. И я абсо­лют­но не пости­гаю, как вам уда­ет­ся тво­рить то, что вы тво­ри­те. Но верю, что и это­му есть объ­яс­не­ние. И упо­ваю на то, что оно най­дет­ся. Пока еще не поздно.

Кон­троль интер­ак­ти­вен: то, что я кон­тро­ли­рую для удо­вле­тво­ре­ния сво­их жиз­нен­но важ­ных потреб­но­стей, неиз­беж­но кон­тро­ли­ру­ет меня в ответ, посколь­ку без это­го я не могу выжить³⁶. Отно­ше­ния зави­си­мо­сти при­во­дят к ней­тра­ли­за­ции дей­ству­ю­щих сил, к пере­за­пус­ку счет­чи­ков, что пере­но­сит став­ки на дру­гую аре­ну. На какую? Имен­но на аре­ну разу­ма и цели. Тот, кто зна­ет, поче­му и за что он борет­ся, поми­мо про­сто­го вопро­са сво­е­го выжи­ва­ния, име­ет пре­иму­ще­ство над сво­им противником.

Путь пер­со­на­жа Сми­та на про­тя­же­нии три­ло­гии под­чер­ки­ва­ет эти раз­мыш­ле­ния о «поче­му» и «цели». Смит, агент Мат­ри­цы, бла­го­да­ря встре­че с Нео при­да­ет новый мас­штаб сво­им амби­ци­ям: выжить в сво­ей роли, вырвать­ся из поло­же­ния «раба» систе­мы и обре­сти про­стран­ство бытия, соиз­ме­ри­мое с миром. Смит еще в боль­шей мере жаж­дет вла­сти, чем Меро­вин­ген, ибо его глав­ное жела­ние — заво­е­вать сво­бо­ду: «Мне нуж­но отсю­да вый­ти. Мне нуж­но осво­бо­дить­ся. <…> После раз­ру­ше­ния Зио­на я им не пона­доб­люсь» («Мат­ри­ца»). Нена­висть аген­та Сми­та про­ис­те­ка­ет из уяз­ви­мо­сти его роли; как толь­ко его зада­ние будет выпол­не­но, его судь­ба пре­дан­но­го слу­ги пред­ре­ше­на. Смит — архе­тип того, кто отвер­га­ет свое поло­же­ние и реша­ет вырвать­ся на сво­бо­ду любой ценой. Тако­го рода воз­мож­ность будет предо­став­ле­на ​​ему Нео, при­чем без ведо­ма обо­их и без воз­мож­но­сти пред­ви­деть это. В кон­це пер­вой схват­ки Нео про­хо­дит сквозь Сми­та, что, вме­сто того что­бы уни­что­жить аген­та, уве­ли­чит его эффек­тив­ность мно­го­крат­но. Смит, пита­ясь отли­чи­я­ми Нео посред­ством «сокру­ше­ния или копи­ро­ва­ния», ста­но­вит­ся сво­е­го рода мутан­том, полу­че­ло­ве­ком-полу­ма­ши­ной, «новым чело­ве­ком, кажу­щим­ся освобожденным».

Вам хоро­шо извест­но, как обман­чи­во внеш­нее бла­го­по­лу­чие, поэто­му пого­во­рим о том, поче­му мы здесь. Мы здесь не пото­му, что сво­бод­ны. Мы здесь пото­му, что нас лиши­ли сво­бо­ды. Глу­по не заме­чать цели наше­го суще­ство­ва­ния и под­вер­гать сомне­нию моти­вы поступ­ков. Мы здесь из-за вас. Всех нас при­ве­ли сюда вы, мистер Андер­сон. Мы долж­ны забрать у вас то, что вы забра­ли у нас: нашу цель.

Осво­бо­див­шись, Смит обрел опре­де­лен­ную сво­бо­ду. Но, лишив­шись сво­ей функ­ции и не имея пред­став­ле­ния о том, что такое мис­сия, он теря­ет­ся; он нахо­дит себя раз­ве что в погло­ще­нии мира, что отве­ча­ет един­ствен­но­му его пони­ма­нию систе­мы: быть «Всем» («Мат­ри­ца»). Смит посте­пен­но погло­ща­ет мир мат­ри­цы, что­бы вобрать его в себя и таким обра­зом уве­ли­чить свое вла­де­ние Всем. Поми­мо этой жад­но­сти ниче­го его не вдох­нов­ля­ет. Он блуж­да­ет без цели, пото­му что не зна­ет, не видит за пре­де­ла­ми этой бес­при­чин­ной цели, куда при­ве­дут его дей­ствия. Не зная ее пре­де­лов, он пред­по­ла­га­ет, что их нет. Но внеш­нее бла­го­по­лу­чие обман­чи­во. Точ­но так же Смит убеж­ден, что Пифия либо зна­ет, либо не зна­ет («Рево­лю­ция»); он неспо­со­бен пред­ста­вить себе тре­тье­го пути, что в ито­ге при­ве­дет к его гибе­ли. Ведь зна­ние Пифии, как мы виде­ли, ско­рее, отно­сит­ся к не-зна­нию: это пози­ция откры­тия потен­ци­а­ла на осно­ве при­зна­ния Непо­зна­ва­е­мо­го, Реаль­но­го, кото­рое наде­ля­ет его дру­гим типом спо­соб­но­сти, явля­ю­щей­ся резуль­та­том Иден­тич­но­сти Послед­ней-Инстан­ции соот­но­ше­ния силы и вла­сти, пре­вос­хо­дя­щей любое энцик­ло­пе­ди­че­ское зна­ние или все­зна­ние. Если Пифия и обла­да­ет вла­стью, то не в обыч­ном смыс­ле сло­ва: бла­го­да­ря сво­е­му виде­нию, кото­рое она при­об­ре­ла и пыта­ет­ся пере­дать людям, и в част­но­сти Нео, она обла­да­ет силой изме­нять базо­вые дан­ные систе­мы, «рушить баланс Вели­ко­го Урав­не­ния», что­бы осво­бо­дить место для жиз­ни по-Чело­ве­че­ски, для Пере­жи­то­го. Будучи «след­стви­ем Урав­не­ния, жела­ю­ще­го вос­ста­но­вить баланс», по сло­вам самой Пифии (в «Рево­лю­ции»), Смит не зна­ет при­чи­ны, глу­бин­ной моти­ва­ции сво­их дей­ствий. Все боль­ше вла­сти — не само­цель. Даже после того, как он «захва­тил» Пифию, после того, как он вторг­ся во Всё мат­ри­цы, он все еще не зна­ет это­го. Он может кри­чать Нео в лицо, что мир при­над­ле­жит ему, но вла­де­ние, при­сво­е­ние не дают ему отве­та на фун­да­мен­таль­ный вопрос, кото­рый он в кон­це кон­цов зада­ет Нео после их послед­ней битвы:

Поче­му, мистер Андер­сон, поче­му? Во имя чего? Что вы дела­е­те? Зачем, зачем вста­е­те? Зачем про­дол­жа­е­те драть­ся? Какая цель для вас важ­нее ваше­го соб­ствен­но­го выжи­ва­ния? <…> Поче­му, мистер Андер­сон, поче­му вы упорствуете?

И Смит изде­ва­ет­ся над цен­но­стя­ми, за кото­рые обык­но­вен­но борют­ся люди: Исти­на, Мир, Любовь, — кото­рые, по его мне­нию, лишь гал­лю­ци­на­ции, иллю­зии, изоб­ре­те­ния низ­ших умов, погряз­ших в искус­ствен­ной жиз­ни. Нео пре­крас­но пони­ма­ет, что Смит, веро­ят­но, прав, но он так­же зна­ет, что вопрос заклю­ча­ет­ся не в этом. Дело не в этом «поче­му»; не в этом отве­те. Един­ствен­ный пра­виль­ный ответ, соглас­но Реаль­но­му, соглас­но отка­зу от абсо­лют­но­го гос­под­ства, дает Сми­ту Нео: «Пото­му что это мой выбор». Ответ на вопрос «поче­му» не зави­сит от зна­ния, от уве­рен­но­сти; Смит искал свою цель, хотел най­ти свою функ­цию. Нео при­хо­дит, что­бы ска­зать ему, что поиск цели не отве­ча­ет на вопрос «поче­му». Речь не идет о том, что­бы най­ти себе дру­гую функ­цию, дру­гую роль, ответ на вопрос «What for?». Речь идет о том, что­бы быть в совер­шен­но дру­гой пози­ции, где тео­рия и прак­ти­ка сли­ва­ют­ся воеди­но, где τέλος, конеч­ная цель исче­за­ют, что­бы оста­вить место потен­ци­а­лу, слу­чаю. «Меня инте­ре­су­ет толь­ко одно, — ска­за­ла Пифия Нео, — буду­щее». Одна­ко буду­щее воз­мож­но толь­ко при отка­зе от жела­ния схва­тить, в готов­но­сти, в откры­то­сти, кото­рую дает про­стая вера, очи­щен­ная от вся­ких про­ек­ций на цель. Смит, сосре­до­то­чен­ный на един­ствен­ной цели, бес­ко­неч­ном укреп­ле­нии сво­ей вла­сти и кон­тро­ля над миром, не при­зна­ет выбор и веру, «зачем» в смыс­ле «Why?». Сво­им про­стым отве­том — «Пото­му что это мой выбор» — Нео раз­ру­ша­ет само­до­воль­ство Сми­та. С это­го момен­та агент начи­на­ет сомне­вать­ся. Он слы­шит, как гово­рит, но боль­ше не кон­тро­ли­ру­ет свою речь. Тогда мы слы­шим из его уст сло­ва, кото­рые Пифия ска­за­ла Нео: «Все, что име­ет нача­ло, име­ет и конец». В этот момент Смит осо­зна­ет пре­де­лы сво­их дей­ствий. Про­из­но­ся эту фра­зу, он при­зна­ет, что любой про­гресс неиз­беж­но завер­ша­ет­ся в опре­де­лен­ный момент встре­чей со сво­ей целью, что любая функ­ция испол­ня­ет­ся тем, для чего она была созда­на. Когда цель достиг­ну­та, смысл суще­ство­ва­ния рушит­ся. Напро­тив, тот, кто дви­жим в сво­их дей­стви­ях верой, этой ради­каль­ной верой³⁷, нико­гда не дости­га­ет сво­их пре­де­лов. Он встре­ча­ет пре­пят­ствия, вехи на сво­ем пути, но оста­ет­ся В‑Силе (En-Puissance) неза­ви­си­мо от обсто­я­тельств. Даже смерть не погло­ща­ет его веру, кото­рую он раз­вил и пере­дал окру­жа­ю­щим: его жизнь, вся состо­я­щая из мис­сии, а не из функ­ции, име­ет смысл толь­ко в выбо­ре дара. Имен­но этот выбор вопло­ща­ет сво­бо­ду в соот­вет­ствии с Реаль­ным: сво­бо­ду, осво­бож­ден­ную от вся­ких тре­бо­ва­ний резуль­та­тив­но­сти, в самом серд­це систе­мы, где она каза­лась немыс­ли­мой. Толь­ко в чело­ве­че­ском разу­ме (esprit) эта сво­бо­да может обре­сти суще­ство­ва­ние. Когда Мор­фе­ус пока­зы­ва­ет Нео мат­ри­цу, он заяв­ля­ет: «Имен­но разум опре­де­ля­ет, что реаль­но, а что нет». Мы под­хва­ты­ва­ем эти сло­ва, уточ­няя: бла­го­да­ря тако­му поло­же­нию мое­го разу­ма, при кото­ром тео­рия и прак­ти­ка боль­ше не раз­де­ле­ны, я могу при­нять ради­каль­ное реше­ние посту­ли­ро­вать непо­зна­ва­е­мое Реаль­ное и таким обра­зом про­ве­сти раз­ли­че­ние меж­ду Реаль­ным и реаль­но­стью, послед­няя из кото­рых вклю­ча­ет в себя види­мые симп­то­мы Реального.

Что поставлено на карту в такой позиции?

Пре­об­ра­зо­ва­ние функ­ции в мис­сию. По одно­му-един­ствен­но­му реше­нию Субъ­ек­та (Sujet), Чело­ве­ка, осво­бож­ден­но­го от сво­е­го состо­я­ния Субъ­ек­та-под­чи­нен­но­го (Sujet-assujetti). Тем самым опро­вер­га­ют­ся сло­ва Меро­вин­ге­на о том, что мы навсе­гда под­чи­не­ны зако­ну при­чин­но­сти, и, наобо­рот, под­твер­жда­ют­ся сло­ва Мор­фе­уса, для кото­ро­го «любой закон систе­мы мож­но нару­шить, мож­но обой­ти». Вопрос «как» сме­нил­ся вопро­сом «поче­му»: в поле воз­мож­но­стей, откры­тых мис­си­ей, кото­рую Пифия поста­ви­ла перед собой, — спа­сти Чело­ве­че­ство, убе­див Архи­тек­то­ра допу­стить систем­ную ано­ма­лию в мат­ри­це. Непо­ви­но­ве­ние ста­но­ви­лось неиз­беж­ным. Одна­ко созда­тель систе­мы был убеж­ден, что смо­жет его кон­тро­ли­ро­вать, про­сто как еще одну пере­мен­ную, кото­рую нуж­но вклю­чить в свои рас­че­ты. И прав­да — ста­но­вясь сопро­тив­лен­цем, Субъ­ект мат­ри­цы не ста­но­вил­ся вмиг сво­бод­ным чело­ве­ком. Дале­ко не так. Нео очень быст­ро осо­зна­ет, что он оста­ет­ся такой же мари­о­нет­кой в Наву­хо­до­но­со­ре, как и в под­зе­ме­льях Зио­на. Ниче­го не изме­ни­лось, кро­ме того, что откры­лась одна воз­мож­ность: его жизнь пре­вра­ти­лась из судь­бы в потен­ци­ал. Теперь ему пред­сто­ит выбор меж­ду функ­ци­ей и мис­си­ей. Толь­ко с утвер­жде­ни­ем выбо­ра, веры в сво­бо­ду соглас­но Реаль­но­му, начи­на­ет­ся суще­ство­ва­ние дей­ству­ю­ще­го Субъ­ек­та, непо­кор­но­го, вис­це­раль­но ере­ти­че­ско­го и не под­да­ю­ще­го­ся ника­ко­му ново­му под­чи­не­нию: Субъ­ек­та-суще­ству­ю­ще­го-Чуже­стран­но (Sujet-existant-Étranger) или Чело­ве­ка-en-personne, соглас­но Фран­с­уа Ларю­э­лю. В самом нача­ле три­ло­гии Томас Андер­сон, кото­рый еще не явля­ет­ся Нео — раз­ве что в каче­стве ком­пью­тер­но­го хаке­ра — защи­ща­ет­ся: «Я же никто, я ниче­го не сде­лал!». Дей­стви­тель­но, Томас Андер­сон еще ниче­го не совер­шил. Он никто, и поэто­му может быть «инкор­по­ри­ро­ван» любым аген­том систе­мы. «Каж­дый чело­век — это потен­ци­аль­ный агент», — пре­ду­пре­жда­ет Мор­фе­ус («Мат­ри­ца»). Пер­вый шаг Нео к сво­ей иден­тич­но­сти в‑Человеке он дела­ет, утвер­ждая имя, кото­рое сам себе выбрал. «Слы­ши­те, мистер Андер­сон? Это звук неиз­беж­но­сти», — изде­ва­ет­ся Смит, когда Нео сто­ит на коле­нях на рель­сах мет­ро. «Меня зовут Нео», — про­воз­гла­ша­ет тот, осво­бож­да­ясь из смер­тель­ных тисков.

Неиз­беж­ное, неот­вра­ти­мое: сло­ва, регу­ляр­но повто­ря­е­мые Сми­том в сво­их речах. Он про­из­но­сит сло­ва о том, что не может не про­изой­ти. Каж­дый раз Нео вос­ста­ет, усколь­зая из рук аген­та, вплоть до двух послед­них встреч в «Рево­лю­ции». Сна­ча­ла Нео сра­жа­ет­ся со Сми­том, кото­рый вопло­тил­ся в теле пер­со­на­жа Бей­на («Пере­за­груз­ка»), на Лого­се, кораб­ле Нио­бы. Сна­ча­ла он не хочет верить, что агент сумел про­ник­нуть в мир людей. Но Смит отве­ча­ет, как все­гда иро­нич­но и само­до­воль­но: «Это не невоз­мож­но, это неиз­беж­но». Нео теря­ет зре­ние в ходе схват­ки, но его Виде­ние, кото­рое он посте­пен­но при­об­рел, «про­хо­дя путь», оста­ет­ся нетро­ну­тым. Ему уда­ет­ся уни­что­жить Сми­та-Бей­на в этом мире. Оста­ет­ся сра­зить­ся с аген­том внут­ри самой Мат­ри­цы. На этот раз имен­но Нео про­из­но­сит роко­вую фра­зу: «Ты все­гда был прав, Смит, это было неиз­беж­но». Прав­да в том, что Смит обла­да­ет силой, кото­рой нет у Нео, — силой уби­вать³⁸. Неиз­беж­но­стью было то, что рано или позд­но систем­ная ано­ма­лия при­ве­дет к появ­ле­нию эле­мен­та, кото­рый пере­вер­нет всю систе­му. Архи­тек­тор сам ска­зал: Нео не реа­ги­ру­ет так, как его пред­ше­ствен­ни­ки. Дан­ные изме­не­ны, поря­док нару­шен. Неиз­беж­но, что Реаль­ное мани­фе­сти­ру­ет себя. Выбор Нео — согла­сить­ся быть тем, бла­го­да­ря кому это ста­нет воз­мож­ным, пожерт­во­вать собой. Неиз­беж­но — это реаль­ное как Мани­фе­сти­ро­ван­ное-без-мани­фе­ста­ции. Кон­тро­ли­ро­вать неко­то­рые из его мани­фе­ста­ций по-преж­не­му воз­мож­но, но Мани­фе­сти­ро­ван­ное как тако­вое нико­гда не может быть сдер­жа­но или под­чи­не­но како­му-либо господству.

Нео, будущий Христос?

Мат­ри­ца — и впрямь стран­ная все­лен­ная с ее, каза­лось бы, мно­го­чис­лен­ны­ми источ­ни­ка­ми вдох­но­ве­ния, неис­чис­ли­мы­ми лини­я­ми уте­ка­ния, ни одна из кото­рых, похо­же, не дохо­дит до кон­ца. Она под­ве­ши­ва­ет наши ожи­да­ния мета­фи­зи­че­ско­го раз­де­ле­ния, неко­е­го отве­та, сфор­му­ли­ро­ван­но­го в соот­вет­ствии с этой кон­си­стен­ци­ей, кото­рой преж­де все­го не хва­та­ет ясно­го, очер­чен­но­го, непо­движ­но­го объ­ек­та, точ­ки, на кото­рой мож­но скон­цен­три­ро­вать­ся. Мат­ри­ца застав­ля­ет нас най­ти внут­ри себя, без отступ­ле­ний и шаб­ло­нов, в глу­бине наше­го един­ствен­но­го опы­та и уни­каль­ной фор­мы наше­го экзи­стен­ци­аль­но­го аффек­та его столь обы­ден­ную (ordinaire) согла­со­ван­ность. Каж­дый уви­дит в ней то, что его чув­стви­тель­ность ано­ним­но­го суще­ства непред­ска­зу­е­мо услы­шит, пото­му что в ней нет ниче­го объ­ек­тив­но­го, что мож­но уви­деть или услы­шать, пото­му что все­общ­ность, кото­рую затра­ги­ва­ет Мат­ри­ца, не пред­по­ла­га­ет сгла­жи­ва­ния того, кто мы есть в нашем пере­жи­ва­е­мом раз­ли­чии. Наи­бо­лее сокро­вен­ном. Мат­ри­ца попро­сту утвер­жда­ет вопре­ки невоз­мож­но­стям, посту­ли­ру­е­мым миром, с кото­ры­ми каж­дый из нас стал­ки­ва­ет­ся в опре­де­лен­ный момент и в раз­ной сте­пе­ни, пози­цию воз­мож­но­го, кото­рое ста­но­вит­ся воз­мож­ным пото­му, что мы так реши­ли. Нам пока­за­лось, что не-фило­со­фия может най­ти связ­ность меж­ду тем, что гово­рит и дела­ет Мат­ри­ца, не исклю­чая ниче­го из того, что в ней пока­зы­ва­ет­ся, и не добав­ляя ниче­го к ее мол­ча­нию во имя про­ти­во­ре­чия или недо­ста­точ­но­сти. Ува­жая магию Мат­ри­цы, остав­ляя нетро­ну­той загад­ку, кото­рую мы зада­ли выше: «…из како­го обще­го вдох­но­ве­ния может воз­ник­нуть впе­чат­ле­ние такой совер­шен­ной сим­мет­рии меж­ду дву­мя выска­зы­ва­ни­я­ми, сде­лан­ны­ми в отдель­но­сти, без согла­со­ва­ния?» Мы почув­ство­ва­ли в Мат­ри­це силь­ный порыв мета­фо­ри­че­ско­го про­те­ста, сопро­тив­ле­ния, выхо­дя­ще­го за рам­ки про­стой фик­ции, неве­ро­ят­но­го буду­ще­го, кото­ро­го нам нече­го серьез­но боять­ся. Мы пове­ри­ли, что в Мат­ри­це, где сле­пой Нео доби­ра­ет­ся до Источ­ни­ка, мы уви­де­ли это гал­лю­ци­на­тор­ное созна­ние «Виде­ния-в-Еди­ном», где откры­ва­ет­ся место — ато­пи­че­ское — сли­я­ния всех сил, кото­рым Нео-Чело­век бро­са­ет вызов одним лишь сво­им при­сут­стви­ем, что­бы уста­но­вить мир (paix) в самой серд­це­вине мыс­ли. Где все вой­ны, все угне­те­ния могут закон­чить­ся с пози­ции-Еди­но­го, где ате­ист дер­жит­ся в‑Едином.

Нео про­хо­дит путь от Субъ­ек­та-под­чи­нен­но­го через Субъ­ек­та-суще­ству­ю­ще­го-Чуже­стран­но до в‑Человеке. Он явля­ет­ся Чуже­стран­цем и оста­ет­ся тако­вым на про­тя­же­нии всей три­ло­гии, будучи то хаке­ром, то чле­ном сопро­тив­ле­ния, то Избран­ным; оди­но­че­ство и непо­ни­ма­ние окру­жа­ю­щих нико­гда не поки­да­ют его. Толь­ко неиз­мен­ная любовь и вера Три­ни­ти могут нару­шить эту изо­ля­цию. Три­ни­ти: мы почти не гово­ри­ли об этом пер­со­на­же, хотя он явля­ет­ся одним из трех глав­ных геро­ев три­ло­гии. Три­ни­ти пол­но­стью отда­на люб­ви к Нео. О ее про­шлом хаке­ра мы почти ниче­го не зна­ем, кро­ме наме­ков, кото­рые поз­во­ля­ют пред­по­ло­жить высо­кую ком­пе­тент­ность и, воз­мож­но, глу­бо­кое зна­ние мат­ри­цы. Поми­мо слиш­ком оче­вид­но­го зна­че­ния ее име­ни эта жен­щи­на в конеч­ном ито­ге ока­зы­ва­ет­ся такой же скром­ной, мол­ча­ли­вой и сдер­жан­ной, как и ее муж­ское аль­тер-эго. Она ску­па на сло­ва, и ее при­сут­ствие куда силь­нее и выра­зи­тель­нее, чем ее речь. Ее ред­кие сло­ва нико­гда не про­из­но­сят­ся слу­чай­но, но тща­тель­но под­би­ра­ют­ся. Три­ни­ти обла­да­ет той стра­стью, кото­рая, в отли­чие от машин­ной про­из­во­ди­тель­но­сти, при­су­ща чело­ве­ку, посвя­тив­ше­му свою жизнь слу­же­нию дру­гим во имя Люб­ви. Она — дру­гое лицо само­от­да­чи, более клас­си­че­ское, воз­мож­но, более понят­ное нам, чем Нео. Три­ни­ти не стре­мит­ся понять в эти­мо­ло­ги­че­ском смыс­ле — т.е. схва­ты­ва­ния, поим­ки какой-либо уве­рен­но­сти. Она идет по пути, гото­вая в любой момент при­спо­со­бить­ся к новой ситу­а­ции, даже если ее смысл еще усколь­за­ет от нее; так, она дости­га­ет апо­гея этой ради­каль­ной веры, кото­рая поз­во­ля­ет ей идти впе­ред с закры­ты­ми гла­за­ми, выпол­няя свою мис­сию, без како­го-либо стра­ха перед ее завер­ше­ни­ем. Так Нео про­дви­га­ет­ся к Источ­ни­ку, с повре­жден­ны­ми гла­за­ми, сра­зу после смер­ти той, кто посто­ян­но был рядом с ним с момен­та его «осво­бож­де­ния». Послед­ний пода­рок Три­ни­ти Нео? Любовь Три­ни­ти не име­ет кон­ца — и тем более цели. Ее реаль­ность опро­вер­га­ет сло­ва Пер­се­фо­ны «я очень зави­дую вам, но такое не может длить­ся веч­но». Любовь Три­ни­ти несет Нео даже за пре­де­лы смер­ти. Здесь мы видим набро­сок ино­го взгля­да, сво­бод­но­го от апри­ор­но­го отбра­сы­ва­ния (forclusion), на это чув­ство, кото­рое все­гда слу­жи­ло самой пло­до­род­ной поч­вой для про­из­ве­де­ний искус­ства. Каж­дый из нас утвер­жда­ет, что зна­ет, что такое Любовь, но никто не даст ей оди­на­ко­во­го опре­де­ле­ния. Нет поня­тия более субъ­ек­тив­но­го, чем это; воз­мож­но, само по себе это уже объ­яс­ня­ет неже­ла­ние фило­со­фии тро­гать дан­ную тему. Набро­сок Виде­ния-в-Еди­ном Люб­ви, кото­рое поло­жи­ло бы конец всем вой­нам по пово­ду ее зна­че­ний, всем сра­же­ни­ям, кото­рые, как ни пара­док­саль­но, ведут­ся от ее име­ни. В дру­гие времена.

Нео пока что про­дол­жа­ет оза­рять нас сво­и­ми не-фило­соф­ски­ми акту­аль­но­стью и резо­нан­сом. «Воз­ни­ка­ет фигу­ра Хри­ста как Вели­ко­го Ере­ти­че­ско­го Субъ­ек­та, субъ­ек­та, кото­рым мог бы быть сын чело­ве­че­ский, но кото­рым тот не был»³⁹: Нео, лежа­щий с рас­про­стер­ты­ми рука­ми, уно­сит­ся из вся­ко­го Мира, мат­рич­но­го или чело­ве­че­ско­го. Как не нало­жить этот образ на образ Хри­ста в момент сня­тия его с кре­ста? Нео пред­ста­ет перед нами как этот Хри­стос для мира, опи­сан­ный у Фран­с­уа Ларю­э­ля. Томас Андер­сон, дру­гой сын чело­ве­че­ский⁴⁰, сво­и­ми поступ­ка­ми при­об­ре­та­ет, по наше­му мне­нию, нечто иное, чем ста­тус Избран­но­го. Бун­тарь и ере­тик, усколь­за­ю­щий от любой попыт­ки (окон­ча­тель­но­го) опре­де­ле­ния, он не явля­ет­ся тем Спа­си­те­лем, чье посла­ние мог­ло бы быть вос­при­ня­то, иска­же­но и инсти­ту­ци­о­на­ли­зи­ро­ва­но. Нео не име­ет посла­ния, кото­рое он мог бы пере­дать Чело­ве­че­ству. Его мани­фе­сти­ро­ван­ное-бытие доста­точ­но, в этом и заклю­ча­ет­ся весь его эффект⁴¹. Нео — это Реаль­ная «послед­няя Бла­гая Весть» бла­го­да­ря сво­е­му веда­ю­ще­му испо­ве­да­нию веры (pratiquesachantedelafoi)⁴², ведь таким, каким мы его видим, таким он нам и явля­ет себя, в‑Едином, соглас­но реаль­но­му не-философии.

Не-фило­со­фия, ере­ти­че­ская дис­ци­пли­на, — не хва­та­ю­щая рука, даже не наме­ре­ние овла­деть чем-либо, уста­но­вить гос­под­ство над чем бы то ни было. Она будет чем-то вро­де этой про­тя­ну­той руки, на кото­рой лежит пред­мет, предъ­яв­лен­ный таким обра­зом, что нашим гла­зам все­гда пред­ла­га­ет­ся новый угол зре­ния; пред­ла­га­ет­ся гла­зам тех, кто дела­ет нам честь оста­но­вить­ся здесь на миг. «Гла­за Пифии нель­зя взять; их нуж­но пред­ло­жить». Виде­ние-в-Еди­ном обре­та­ет­ся не силой, а имен­но отре­че­ни­ем или неже­ла­ни­ем-схва­ты­вать. Дать уви­деть. Со сми­ре­ни­ем думать, что Реаль­ное оста­нет­ся для нас навсе­гда недо­ступ­ным. Фран­с­уа Ларю­эль, несо­мнен­но, ска­зал бы, что не-фило­со­фия, если бы она дей­стви­тель­но жела­ет быть вер­ной сво­ей тео­рии, прак­ти­ко­ва­лась бы в самом ради­каль­ном мол­ча­нии. Не-фило­соф­ство­вать в сво­ей тео­ре­ти­че­ской чисто­те зна­чи­ло бы ниче­го не гово­рить, не писать. Толь­ко дей­ство­вать, как мол­ча­ли­вый Нео. Итак, давай­те пом­нить, что все напи­сан­ное выше лишь гипо­те­за. Давай­те теперь, в Послед­ней-Иден­тич­но­сти, предо­ста­вим место Реаль­но­му: Мат­ри­ца попро­сту есть.

1. Мы пишем Мат­ри­ца, обо­зна­чая три­ло­гию в целом, и «Мат­ри­ца», когда име­ем в виду пер­вый фильм. ↵
2. См.: Badiou A., Benatouil T., During E., Maniglier P., Rabouin D., Zarader J.-P. Matrix, machine philosophique. P.: Ellipses Marketing, 2003. ↵
3. Ibid. P. 17. ↵ ↵
4. «Чита­тель, не видев­ший фильм, пой­мет, о чем он, про­чи­тав спер­ва эссе „Мат­ри­ца, или Пеще­ра“» (Ibidem). ↵
5. Ibid. P. 187. ↵ ↵
6. «Мат­ри­ца — это фильм, в фило­соф­ском плане не завер­шен­ный. Это преж­де все­го, как мы виде­ли, бое­вик; он актив­но тре­бу­ет, что­бы его „фило­со­фи­зи­ро­ва­ли“» (Ibid. P. 9). ↵
7. Наше един­ствен­ное ору­жие — за неиме­ни­ем луч­ше­го кри­те­рия — про­тив гал­лю­ци­на­ций. ↵
8. Если вооб­ще воз­мож­но было нечто раз­гля­деть в Мат­ри­це, учи­ты­вая ее плот­но спле­тен­ный сюжет и это сомни­тель­ное фило­соф­ское иску­ше­ние. ↵
9. В «Пере­за­груз­ке» Мор­фе­ус таким обра­зом напо­ми­на­ет Сопро­тив­ле­нию о глав­ной цели, ради кото­рой они здесь. ↵
10. «Мат­ри­ца пере­гру­же­на (MatrixOverloaded)» (Ibid. P. 4). ↵
11. Laruelle F. et al. Dictionnaire de la non-philosophie. P.: Kimé, 1998. P. 98. ↵
12. «Мат­ри­ца», откро­ве­ние про­ро­че­ства Нео. ↵
13. Отры­вок из диа­ло­га меж­ду Нео и Архи­тек­то­ром в «Пере­за­груз­ке»: «Ты при­шел сюда, пото­му что Зион вот-вот будет уни­что­жен, живые суще­ства, насе­ля­ю­щие его, истреб­ле­ны, и даже само его суще­ство­ва­ние будет стер­то. — Чушь!» ↵
14. Соглас­но той же одно­вре­мен­но­сти, выра­жен­ной Архи­тек­то­ром в «Пере­за­груз­ке»: «Надеж­да — сре­до­то­чие чело­ве­че­ских иллю­зий, одно­вре­мен­но источ­ник тво­ей вели­чай­шей силы и тво­ей вели­чай­шей сла­бо­сти». ↵
15. Источ­ник — нача­ло, а Город Машин — конец. ↵
16. Рас­про­стра­ни­те код и пере­про­грам­ми­руй­те его; сра­зи­тесь со Сми­том в том месте, где дав­ным-дав­но родил­ся Избран­ный; спа­си­те Зион дру­гим спо­со­бом. ↵
17. О поце­луе, кото­рый Пер­се­фо­на тре­бу­ет от Нео в обмен на ауди­ен­цию у Масте­ра Клю­чей. ↵
18. Здесь мы име­ем в виду диа­лог меж­ду Нео и отцом Сат­ти, кото­рый повто­ря­ет­ся поз­же в нашем тек­сте. ↵
19. Ibid. P. 169. ↵
20. Мы наде­ем­ся рас­крыть или вызвать в памя­ти смысл этих тер­ми­нов, взя­тых из язы­ка не- фило­со­фии; это, сре­ди про­че­го, явля­ет­ся зада­чей дан­но­го тек­ста, какой бы слож­ной она ни была. ↵
21. Ibid. P. 162. ↵
22. Ibid. P. 13. ↵
23. См. раз­дел «Тео­ре­ти­че­ская защи­та завер­шен­но­го Про­из­ве­де­ния» в нача­ле насто­я­ще­го тек­ста. ↵
24. В глос­са­рии «Мат­ри­цы, фило­соф­ской маши­ны» при­во­дит­ся мно­же­ство интер­пре­та­ций момен­тов филь­ма, кото­рые ока­за­лись невер­ны­ми. См., в част­но­сти, истол­ко­ва­ние «золо­то­го кода», сопро­вож­да­ю­ще­го виде­ние Нео Сера­фа в «Пере­за­груз­ке»: Ibid. P. 168. Чита­тель сам может в этом убе­дить­ся и волен судить сам. ↵
25. Ibid. P. 157. ↵
26. Хотя, веро­ят­но, ему бы осо­бен­но подо­шло имя Гегель. ↵
27. Кри­ти­че­ская для сюже­та спо­соб­ность Нио­бы управ­лять кораб­лем вруч­ную, Город Машин, откры­тый Нео, и его спо­соб­ность вести пере­го­во­ры встре­ча­ют­ся толь­ко в «Рево­лю­ции». ↵
28. Диа­лог про­ис­хо­дит, когда Пифия про­тя­ги­ва­ет Нео кон­фет­ку. Нео колеб­лет­ся, пони­мая, что Пифия может мани­пу­ли­ро­вать им имен­но в этот самый момент. Не имея выбо­ра, он нако­нец при­ни­ма­ет из ее рук леде­нец с откро­вен­но­стью ребен­ка, запу­тав­ше­го­ся в раз­мыш­ле­ни­ях, кото­рые в тот момент все еще подав­ля­ют его. ↵
29. Здесь мы под­чер­ки­ва­ем раз­ли­чие меж­ду «зна­ни­ем», кото­рое поз­во­ля­ет Нео при­оста­но­вить фило­соф­ское под­чи­не­ние и спа­сти Зион, и загру­жа­е­мым зна­ни­ем в виде про­грамм, кото­рые управ­ля­ют мат­ри­цей. ↵
30. См. диа­лог о кон­тро­ле и вла­сти, цити­ру­е­мый ниже. ↵
31. Мы уже можем выде­лить око­ло десят­ка, поми­мо соб­ствен­но нар­ра­тив­но­го уров­ня науч­ной фан­та­сти­ки, такие как спор­тив­ный, стра­те­ги­че­ский, худо­же­ствен­ный, ком­пью­тер­ный, пси­хо­ана­ли­ти­че­ский, фило­соф­ский, поли­ти­че­ский, алхи­ми­че­ский, рели­ги­оз­но-мисти­че­ский, мифо­ло­ги­че­ский, эзо­те­ри­че­ский уров­ни… ↵
32. См., в част­но­сти, ста­тью Кри­сто­фа Кар­рье­ра в жур­на­ле Express от 8–14 мая 2003 года. ↵
33. Пифия, в ори­ги­на­ле Oracle, т.е. ора­кул: ответ, дан­ный боже­ством тем, кто обра­щал­ся к нему за сове­том в опре­де­лен­ных местах, но так­же имя это­го боже­ства и назва­ние места, где оно про­из­но­си­ло свои про­ро­че­ства (сме­ше­ние места, субъ­ек­та и объ­ек­та?). Так­же чело­век, гово­ря­щий авто­ри­тет­но или ком­пе­тент­но. ↵
34. В Соеди­нен­ных Шта­тах после выхо­да филь­ма «Мат­ри­ца» двое под­рост­ков устро­и­ли мас­со­вое убий­ство, рас­стре­ляв сво­их одно­класс­ни­ков; маль­чи­ки заяви­ли, что хоте­ли под­ра­жать Нео и Три­ни­ти в сцене, где те пыта­ют­ся про­ник­нуть в зда­ние, где дер­жат Мор­фе­уса. ↵
35. Отсыл­ка ли это к англий­ско­му фило­со­фу Джо­ну Лок­ку — или же сле­ду­ет при­дер­жи­вать­ся пер­во­на­чаль­но­го зна­че­ния сло­ва lock ‘замок’ (сущ.), ‘запи­рать’ (гл.)? Неко­то­рые вопро­сы, на наш взгляд, луч­ше остав­лять без отве­та. ↵
36. Повто­ря­ю­ща­я­ся тема в лите­ра­ту­ре и фило­со­фии с XVII по XIX вв. ↵
37. См. «Гипо­те­за 2» выше. ↵
38. Силой, кото­рой Смит обла­да­ет как сво­е­го рода агент 007, паро­ди­ру­е­мый в репли­ке, адре­со­ван­ной Бей­ну: «О Боже! — Зови­те меня Смит». ↵
39. Laruelle F. Le christ futur : une leçon d’hérésie. P.: Exils, 2002. P. 147. ↵
40. Веро­ят­но, обыг­ры­ва­ют­ся зна­че­ние фами­лии Anderson (эти­мо­ло­ги­че­ски — сын Ἀνδρέας ‘Андре­а­са’, т.е. ἀνδρός ‘мужчины/человека’; «Сын Чело­ве­че­ский» — наиме­но­ва­ние Хри­ста, ср. Деян.7:56 и мно­го­крат­но в Еван­ге­ли­ях, см. особ. Ин.12:34), а так­же име­ни Thomas (Фома — букв. ‘близ­нец’; ап. Фому счи­та­ли близ­не­цом Хри­ста, ср. Ин.11:16). — Прим. пер. ↵
41. Веро­ят­но, выжив­шие в Зионе мог­ли бы в чет­вер­том эпи­зо­де [еще не вышед­шем на момент пуб­ли­ка­ции. — Прим. пер.] ​​покло­нять­ся ему… Как нам кажет­ся, это про­ти­во­ре­чит все­му раз­ви­тию три­ло­гии. Тем не менее, ува­же­ние ко все­му тво­ре­нию тре­бу­ет при­ня­тия воли авто­ров как тако­вой: что бы мы ни дела­ли, что бы ни слу­чи­лось. ↵
42. Ibid. P. 149. ↵